Тарантас

Максим Соколов
15 февраля 2010, 00:00

Повесть гр. В. А. Соллогуба «Тарантас» повествует о путешествии из Москвы в Казань двух помещиков — крепкого хозяйственника Василия Ивановича и мечтательного, но безденежного Ивана Васильевича, которого благодушный хозяйственник везет на родину в своем тарантасе. Финальная глава называется «Сон», хотя по нынешним временам уместнее было бы назвать ее «Полдень. XXI век». Тарантас превращается в птицу и, пролетев через адскую пещеру, где гнездятся, говоря нынешним языком, откаты и распилы, вылетает на вольный воздух в искомый полдень, где привольно раскинулся образ желаемого завтра, отчасти напоминающего образ, нарисованный в славном докладе ИНСОР.

Если речь идет об абсолютной свободе мечтания, когда не имеют значения ни пути к взыскуемому Городу Солнца, ни даже то, до какой степени исторически существующий и куда-то идущий Запад будет сам этому Городу Солнца уподобляться, — тогда отчего и не помечтать. Среди благожелательных отзывов на инсоровский «Тарантас» прозвучало и то, что скепсис «порабощает», ибо «формирование депрессивного состояния у образованного слоя — одна из важных техник авторитарного и подавления. Стоит проектировать будущую, правильную Россию, не задумываясь о том, как это осуществить». Теперь будем знать, что песня «Гладко было на бумаге etc.» была важной техникой тоталитарного подавления.

Но проблема в том, что сказанными подавителями выступают и сами авторы доклада. Они пишут, что «не просчитывать “черные” варианты политически безответственно... Цена вопроса — само существование страны. Поэтому образ желаемого будущего — не только картины теоретически возможного процветания, но в первую очередь гарантированное исключение неприемлемых вариантов». После какового заявления сразу следует гармоничный образ будущего, которое представляет собой удавшееся прошлое. То есть начинания 90-х гг., описанные в самом благожелательном ключе. Тогда не удалось, и получилось то, что получилось, но при повторе удастся, и будет белка, свисток и светлый полдень. Почему тогда закончилось по черному, то есть нынешнему варианту (который все-таки не ветром надуло, он имел какие-то предпосылки), а теперь будет по белому — не объясняется. Более того, автор доклада Е. Ш. Гонтмахер в ходе прений поясняет, что «Франция, пережив Великую революцию конца XVIII века с лозунгом “Свобода, равенство, братство”, а затем и Реставрацию (вплоть до восстановления монархии), все-таки вернулась (конечно, осовременив) к этому же лозунгу». До сих пор аналогия с 1789 г. служила оправданием множественности попыток без гарантии на успех и без несения ответственности за последствия: лес рубят — щепки летят.

Недоумение усугубляется при определении границ золотого века. Выясняется, что лихими 90-е были по мнению не только В. В. Путина, но и Е. Ш. Гонтмахера. Расхождение в том, что нынешний официоз вообще не видит в 90-х светлых картин, тогда как в ИНСОРе видят, хотя и краткую: «То, что в течение двух лет — с конца 1991 по октябрь 1993 г. — у нас было в стране в смысле демократии — это привлекательно, и этот проект надо еще раз попробовать». Когда бы речь шла о всем ельцинском десятилетии, наверное, многие бы согласились, что там было всякое — и белое и черное, и что нельзя полностью списывать эту мучительную на ощупь наработку хоть каких-то механизмов, позволяющих удержаться на краю окончательного хаоса. Но здесь апологизируется даже не эта борьба за выживание страны. Здесь апологизируется период, когда не работало практически ничего, а Кремль и Съезд народных депутатов представляли собой два тяжелогруженых состава, идущих навстречу лоб в лоб. Если посчитать иные возможные варианты, артиллерийские аргументы от 4 октября 1993 г. были еще очень легким и безболезненным выходом из светлого периода, который ИНСОР предлагает улучшенно воспроизвести. Когда же Е. Ш. Гонтмахер говорит о конце золотого века: «Я бы сравнил ситуацию с женщиной, которая забеременела, но быстренько сделала аборт. Почему это произошло? Пусть с этим разбираются историки», — он искренне не понимает, что после такой фразы говорить о его будущих опытах, которые он намерен производить над Россией, вряд ли кто пожелает. Тут простота, которая хуже воровства. Страшно сказать — даже современного российского воровства.

Все-таки, намереваясь изменить ход русской истории, чтобы ввести Россию в безопасную гавань, разумно было бы хоть как-нибудь сообразовываться с историей как таковой и ее закономерностями, чтобы, как бывало прежде, не увести Россию совсем в иное место. А объявляя, что у нас нет права на ошибку, присовокуплять: «Ничего, попробуем еще раз!», можно либо при раздвоении личности, либо когда заклинивает шифтер и говорящий путается с аудиторией, произнося речи, рассчитанные на верных-праведных, т. е. на прогрессивную общественность, перед аудиторией, состоящих из людей малого ведения (Д. А. Медведев и его двор). Ср.: «Я еду на свою мызу» — «Пойдем на антресоли». При такой мыслительной мощи начинаешь лучше понимать призыв инсоровского апологета: «У политической реформы в имеющихся сегодня в России обстоятельствах может быть только одно начало. ЭТО ОТМЕНА ЦЕНЗУРЫ НА ТЕЛЕВИДЕНИИ».

Можно еще поиграть кеглем, вместо 24-го поставив 48-й, смысл один — истовая, горячечная вера (куда посильнее, чем в АП РФ) в то, что монопольное обрушивание на страну правильных мантр (с другими мантрами и даже просто рассуждениями, возможно, будут временные трудности вплоть до победы свободы во всемирном масштабе) — единственный способ. См. обнадеживающие (надо же на что-то надеяться) слова В. В. Познера про лошадиную задницу.

...У гр. Соллогуба доклад завершается картиной пробуждения: «Тарантас лежал во рву вверх колесами. Под тарантасом лежал Иван Васильевич, ошеломленный нежданным падением; под Иваном Васильевичем лежал Василий Иванович в самом ужасном испуге. Один ямщик успел выпутаться из постромок... Сперва огляделся он кругом, нет ли где помощи, а потом хладнокровно сказал вопиющему Василию Ивановичу: “Ничего, ваше благородие!”» Такова, наверное, судьба всех докладов. Особенно тех, что про солнечный полдень.