Буренка — гроза краснокожих

Михаил Эдельштейн
1 марта 2010, 00:00

Джаред Даймонд попытался поверить историю географией. Его теория и впрямь объясняет многое. К счастью, не всё

В 1972 году Джаред Даймонд, американский биолог, изучающий птиц Меланезии, прогуливался по пляжу в Новой Гвинее и встретил местного политика по имени Яли. На втором часу беседы Яли поинтересовался у своего визави: как получилось так, что европейцы зажигают огонь спичками, носят тканую одежду и пьют кока-колу, а в Новой Гвинее люди едва вышли из каменного века? Следующую четверть века Даймонд посвятил поискам ответа на этот вопрос и в 1997 году наконец выпустил книгу «Ружья, микробы и сталь», принесшую ему мировую известность, Пулитцеровскую премию и восторги Билла Гейтса.

В самом общем виде концепция Даймонда выглядит следующим образом: неравномерное развитие разных регионов вызвано неравенством стартовых условий. В одних частях света были пригодные для одомашнивания растения и животные, а в других — нет. Поэтому группы охотников-собирателей, жившие на Ближнем Востоке в районе так называемого плодородного полумесяца, смогли начать переход к занятию земледелием и скотоводством намного раньше остальных. Производство продовольствия, в свою очередь, имело следствиями оседлый образ жизни, отсутствие ограничений на размножение, увеличение плотности населения, зарождение политической централизации, формирование регулярного многочисленного войска и письменности, наконец, высвобождение времени для интеллектуальной деятельности и вытекающий из этого технологический прогресс. Если убрать все промежуточные звенья этой причинно-следственной цепочки, получается, что в конце XV века испанцы покорили ацтеков, а не ацтеки испанцев, потому что за несколько тысячелетий до этого предки европейцев сумели одомашнить лошадей и коров.

Впрочем, Даймонд не сводит все к какому-то одному фактору. Время заселения того или иного материка, его площадь, геологическая структура, ландшафт играют в концепции не меньшую роль, чем доместикация животных и растений. Особое внимание автор уделяет ориентации континентальных осей: то обстоятельство, что Евразия вытянута с востока на запад, а Америка и Африка — с севера на юг, имеет, по Даймонду, исключительное значение для понимания причин «евразийского прорыва». Дело в том, что местности, расположенные на одной широте, схожи друг с другом по климатическим условиям, а следовательно, могут заимствовать друг у друга одомашненную фауну и флору. А вот территории, находящиеся на одном меридиане, напротив, зачастую не имеют практически никаких общих климатических характеристик.

Не следует забывать и о микробах: скот был разносчиком инфекционных заболеваний, а эпидемии на густонаселенных территориях, занимаемых земледельцами, распространялись с ужасающей скоростью. Первые скотоводы и их потомки были группой риска, однако благодаря естественному отбору они быстрее всех прочих выработали иммунитет к самым опасным болезням, смертельным для других народов. Поэтому высадившиеся в Америке европейцы представляли собой ходячее бактериологические оружие, выкашивавшее индейцев быстрее, чем аркебузы и пики конкистадоров.

Как правило, попытки объяснить разом всю человеческую историю, от шимпанзе до Эйнштейна, вызывают у профессиональных историков понятный скепсис. Чем глобальнее концепция, тем меньше ее объяснительная сила. Работы Шпенглера, Тойнби или Льва Гумилева давно уже рассматриваются скорее как литературные конструкты, чем как полноценные исторические исследования. Однако монография Даймонда, дающая сжатый очерк истории человечества за 13 тысяч лет, прошедших со времени последнего оледенения, была принята научным сообществом вполне благосклонно.

Дело здесь прежде всего в том, что автор «Ружей, микробов и стали» соблюдает правила игры. Он ссылается на предшественников, подчеркнуто осторожен в выводах, не устраивает революций и не заявляет, что Монтесума и Кортес — на самом деле одно и то же лицо. Он не пытается разрушить здание исторической науки, наоборот, стремится его достроить, привнеся в историю методы естественных дисциплин: эволюционной биологии, геологии, молекулярной физиологии…

В общем, в том, что касается объяснения событий, произошедших на заре цивилизации, Даймонд вполне убедителен. Куда более спорны его попытки объяснить при помощи географического инструментария историю Нового времени. Понятно, почему в доисторические времена Евразия вырвалась вперед. Но отчего сегодня разные ее части развиты столь неравномерно? За счет чего на протяжении последних столетий технологическим лидером стала Западная Европа, оттеснившая доминировавшие ранее Китай и исламский Восток на периферию?

Убедительных ответов на эти вопросы мы в книге Даймонда так и не получим. Да, география Китая, как справедливо отмечает автор, предопределила стремительность и устойчивость его централизации — но отчего в данном случае централизация оказалась не благом, а катастрофой? Да, ландшафт Ближнего Востока за прошедшие тысячелетия радикально изменился, где были леса — теперь пустыни. Но ведь этот переворот произошел на той стадии, когда первоначальное преимущество в запасах продовольствия уже конвертировалось в технологический прорыв, и, значит, не мог иметь решающего значения.

Впрочем, в эпилоге Даймонд намечает пути дальнейшего исследования, признавая тем самым неокончательность предложенных решений. И это лучший возможный финал его книги. Ибо что может быть скучнее, чем жить в мире, где все загадки разгаданы, а на все вопросы даны исчерпывающие ответы?