В середине XIX века в России сошлись жажда перемен и готовность к реформам. Тридцатилетнее правление Николая I, особенно последние семь лет, породило в обществе такую усталость, что даже иные офицеры радовались уходу императора из власти и из жизни.
С другой стороны, в николаевское время в обществе накопился «интеллектуальный капитал», который давал возможность проводить реформы. Это касается как роста числа учебных заведений и образованных людей, так и нового качества общественной дискуссии о судьбе страны, которой дал импульс Чаадаев своими «Философическими письмами». В России появилось поколение людей, обладавших одновременно и бюрократическим опытом, и либеральными убеждениями. Эти люди стали движущей силой реформ. Благодаря им решительные перемены удалось провести без чрезвычайных мер.
После 1812 года, когда русское общество впервые почувствовало себя единым без оглядок на сословия, сохранение крепостного права стало вопиющим. (Уже после Указа о вольности дворянской 1762 года не оставалось никаких сколько-нибудь веских аргументов в пользу сохранения крепостного права. Крестьяне были прикреплены к земле постольку, поскольку владеющие землей дворяне были прикреплены к службе, и когда служба перестала быть для дворян обязанностью, следовало освободить и тех, кто материально обеспечивал выполнение этой обязанности.) Так что главная из реформ Александра II — освобождение крестьян (1861 год) — сильно запоздала. Существенный элемент реформы — освобождение крестьян без земли и последующие выкупные платежи за землю — на многие десятилетия породил напряжение в русской деревне. Но миллионы людей получили личную свободу, и это открыло дорогу к рождению массового класса собственников, промышленному росту, колонизации окраин империи, урбанизации.
Судебная реформа (1864 год) не была доведена до конца. Суд присяжных не был введен на всей территории империи, из-под его юрисдикции позднее выводились многие преступления, для высших чиновников существовал особый суд. Но при всех этих оговорках в России впервые в ее истории появился независимый, бессословный, гласный, состязательный суд. Опыт русских юристов второй половины XIX века востребован до сих пор.
Похожая судьба постигла и земскую реформу, благодаря которой в России появилось всесословное местное самоуправление. Земства так и не были учреждены во всех губерниях, полномочия местного самоуправления последовательно ограничивались. Но именно земства дали русскому обществу опыт самостоятельных действий и гражданской самоорганизации.
В ходе военной реформы, проведенной при Александре II, в России была введена всеобщая воинская повинность, созданы система военных округов и мобилизационный резерв. Принципы построения вооруженных сил, принятые в то время, просуществовали практически в неизменном виде вплоть до нынешнего времени.
Реформы открыли России новые перспективы развития — это видно из быстрых темпов ее экономического роста в пореформенное время. Но они же стали для страны новым вызовом. С появлением совр
Турецкие реформы начала XX века — практически единственный пример сравнительно удачной модернизации в исламском мире. Турции удалось самостоятельно создать абсолютно суверенное, секулярное и саморазвивающееся государство. По мнению большинства турков, обязаны они этим Кемалю Ататюрку. В современной Турции его до сих пор считают не просто спасителем нации, но и отцом современного турецкого государства.
Ататюрк возник на политической сцене тогда, когда Турция фактически находилась на грани исчезновения. По результатам Первой мировой войны страна была с разных сторон оккупирована иностранными армиями, а Стамбул отдан под совместный иностранный контроль. Ататюрк, сделавший к этому моменту карьеру в армии, собрал вокруг себя добровольцев, готовых сражаться за Турцию и, к большому изумлению европейских держав (военной операцией со стороны англичан управляли Ллойд Джордж и Уинстон Черчилль), изгнал оккупантов.
Вслед за этим Ататюрк занялся реформированием государственной и общественной системы. Управление страной перешло к настоящему парламенту и президенту. Фактически в Турции возник культ личности — авторитет Ататюрка был непререкаем, но в ситуации крайней отсталости и инертности тираническая воля модернизатора нередко приносит неплохие результаты. Искренняя убежденность Ататюрка в необходимости вестернизации Турции для ее же блага значительно ускорила процесс, так как многие улучшения вводились не эволюционным, а жестко приказным путем.
Другая важная заслуга Ататюрка — отделение религиозных лидеров от государства и системы образования. Сделать это было весьма непросто, однако, по мнению большинства экспертов, именно успех этого мероприятия гарантировал Турции последующее социальное и экономическое развитие.
Ататюрк и его наследники выстроили мощную систему контроля за религиозной жизнью граждан. До недавнего времени ни одна мечеть не могла быть построена без разрешения Директората по религиозным делам — могущественного и хорошо финансируемого государственного агентства. Это же агентство платит зарплату большинству имамов, пристально следит за проповедями. Пожертвования, которые традиционно делают все мусульмане в мире, в Турции должны поступать в специальные контролируемые правительством фонды, всё остальное незаконно и наказуемо. Таким образом, в Турции была решена проблема, с которой до сих пор бьется большинство исламских стран, — финансирование мусульманскими общинами радикальных исламских и террористически движений.
Единственной прогрессивной и надежной силой, способной на тот момент контролировать ситуацию, могла стать только армия. Ей и была отведена роль гаранта, наблюдающего за сохранением светского характера государства. Каждый раз, когда политические силы Турции совершали опасный поворот в сторону исламизации, армия устраивала военный переворот.
Постепенно поддерживаемые армейской элитой политические силы стали слишком коррумпированными и начали тормозить развитие страны. Но Турция смогла миновать это опасное место, лишний раз доказав, что
«Белая революция» в Иране — пример неудачной форсированной модернизации глубоко традиционной страны по западному образцу. Шах Мухаммад Реза Пехлеви проводил свою модернизационную политику порой диктаторскими методами, но получил отпор со стороны народа через единственную не подавленную властями оппозиционную силу — исламские институты. Результат — исламская революция.
Воспитанный на Западе, Пехлеви мечтал вывести свою страну на один уровень с западными государствами. В 1963 году шах начал осуществлять «белую революцию» — проводимые сверху реформы для ускоренной модернизации страны.
«Белая революция» провозгласила следующие цели: уничтожить феодальную систему, провести земельную реформу, национализировать леса и пастбища, приватизировать государственные предприятия с выкупом акций рабочими, ввести всеобщее избирательное право, ликвидировать неграмотность. На эти благие цели тратились десятки миллиардов долларов, строились заводы и предприятия. Темпы прироста промышленного производства составляли 8,8% в год в 1962–1968 годах, 11,5% — в 1969–1972 годах, 26% — в 1973–1978 годах. В стране реализовывалась даже ядерная программа. В 1974 году в Иране появилась Организация по атомной энергии, которая разработала план строительства в стране 23 ядерных энергоблоков. На него планировалось выделить 30 млрд долларов в течение 25 лет. В реализации этого проекта должны были помочь страны Запада, прежде всего ФРГ, Франция и США.
Вашингтон оказывал активную помощь в модернизации Ирана. США видели в дружественном режиме в Тегеране своего рода щит для Саудовской Аравии. В конце 1960-х годов в Иране работало более 4000 советников из различных ведомств США, а шах Ирана встречался со всеми президентами США от Франклина Рузвельта до Джимми Картера. Последний даже справлял новый 1978 год в иранской столице.
При этом в США закрывали глаза на авторитарные методы, которыми их союзник осуществлял реформы. Шах хотел сочетать развитие страны с установлением в ней жесткой абсолютной монархии. Для этого он распустил меджлис (под тем предлогом, что парламент обслуживает интересы феодалов) и проводил реформы своими декретами. В 1973 году в Иране был установлен фактически однопартийный режим — всем гражданам было велено примкнуть к правящей партии, а все прочие общественные объединения оказались под запретом. Опорой режима и модернизационной политики стали не широкие слои населения, а армия и спецслужбы. Не случайно до 40% соединений и частей были сосредоточены в самом Тегеране и его предместьях. Шах не скупился на содержание вооруженных сил, потратив на эти цели, например, только в 1977/78 финансовом году 10 млрд долларов. Военные зачастую назначались на высокопоставленные гражданские должности.
В народе же зрело недовольство. Крестьяне получили землю, но массово разорялись и пополняли ряды городских люмпенов. Всеобщее избирательное право оказалось бессмысленным в условиях запрета на деятельность оппозиции. Акции были перекуплены у рабочих чиновниками, предпринимателями и торговца
Совместный проект журнала «Эксперт» и инвестиционной группы «Сумма Капитал»
Рассуждая сегодня о проблеме модернизации российской экономики, необходимо прежде всего ответить на вопрос: будем ли мы рассчитывать на покупку чужих, западных технологий или станем ориентироваться на собственные разработки?
В случае если Россия пойдет по второму пути, следует также определиться с тем, а сможет ли наш бизнес, да и захочет ли вообще вкладывать значительные денежные средства в создание таких новых технологий? Сейчас фактически любой серьезный проект переоснастки основных производственных фондов можно успешно реализовать в течение трех-четырех лет. В этом временном горизонте России придется по большей части сфокусироваться на модернизации традиционных отраслей, поскольку на развитие «с нуля» новых для нас, конкурентоспособных на мировом рынке технологий потребуется больше времени.
Эта первичная модернизационная стратегия должна быть дополненной, чтобы наша страна в который уже раз не оказалась на обочине мирового НТП. Без серьезных инвестиций в те же биотехнологии и IT, новую энергетику, создание и развитие отечественной высокотехнологичной продукции мы не сможем на многое рассчитывать в будущей мировой экономике. Это горизонт в семь-десять лет.
Российские предприниматели, безусловно, готовы активно участвовать в этом модернизационном процессе. Однако нужно ясно понимать, что бизнес всегда стремится направлять свои инвестиции туда, где имеется хорошо отработанная экономическая модель и внятно прописанные правила поведения. Если мы возьмем для примера новые технологии в традиционных отраслях, скажем, в той же нефтедобыче или нефтепереработке, то для стимулирования роста инвестиций следует очень четко прописать в законодательстве весь набор преференций и льгот, которые получат наши предприниматели, внедряющие новые технологии.
Сегодня есть несколько базовых механизмов, которые позволят запустить этот процесс в краткосрочной перспективе. Прежде всего — НДПИ (налог на добычу полезных ископаемых) и экспортные пошлины. Для новых углеводородных месторождений в Восточной Сибири такие льготы (полное обнуление НДПИ и экспортных пошлин) уже предложены, но почему бы не сделать то же самое для нефтедобычи в Тюменской области с ее тяжелыми, вязкими нефтями? Благодаря активному стимулированию внедрения таких современных технологий добычи и переработки можно было бы дать большой толчок процессу модернизации производства в России. Причем далеко не только в нефтегазовом комплексе, но и во многих смежных отраслях — машиностроении, металлургии и т. д.
Одна из ключевых проблем современной российской экономики — инфляция. Причем в России, по сути, нет монетарной инфляции, у нас инфляция носит ярко выраженный структурный характер. Когда все наши монополии вносят свои проекты на этапе проектной экспертизы, представляя определенный сопровождающий портфель документов, они изначально закладывают в них большую маржу.
По сути, практически любой новый инвестиционный прое
Бессмысленно рассуждать об успешности или пагубности того или иного варианта модернизации вне реального исторического контекста. То, что было хорошо для Японии конца века девятнадцатого, очевидно бесполезно для Ирландии конца века двадцатого, и наоборот. Модернизация как прорыв к некоему идеалу современного государства, словно вектор, имеет начальную и конечную точку. Начальную — конкретную страну с ее проблемами и возможностями, историей и географией. Конечную — идеал современности, который зачастую подвержен переменам, иной раз стремительным. Еще пару лет назад идеалом был мощный максимально либерализованный финансовый сектор, а сегодня все шарахаются от прежнего идеала как от чумы.
Само понятие «модернизация» неоднократно трансформировалось на протяжении последних нескольких столетий. Да и прошлый исторический опыт может быть полезен, только если четко понимать, где мы находимся относительно этого самого прошлого. А находимся мы, по-видимому, в завершающей стадии грандиозного цивилизационного перехода, который можно описать тремя словами: урбанизация — индустриализация — глобализация. По крайней мере, если оперировать анализом Иммануила Валлерстайна, чьи развернутые статьи и интервью «Эксперт» публиковал неоднократно, это именно так, и завершение перехода должно привести к формированию новой миросистемы, радикально отличающейся от знакомой нам.
Сам переход высвободил колоссальную энергию перетекающих в города человеческих масс, где их сила и предприимчивость умножались на возможности быстроразвивающейся индустрии. А стремительное расширение мировых рынков, появление новых источников сырья и международное разделение труда придали этому процессу историческую продолжительность и мощь. Чтобы сохранить управляемость, потребовались новые институты — мощнейшие бюрократические аппараты, системы образования, всеобщая воинская обязанность, средства массовой информации, политические системы общественной солидарности и контроля над властью и многое другое. Что в конечном итоге привело к появлению такого феномена, как нация, в качестве главного действующего лица на глобальной мировой арене.
Но даже наиболее быстро сформировавшиеся нации, например британская и французская, продолжали модернизироваться. Механизмы, которые были уместны на ранних стадиях модернизации, позже превращались в тормоз. Революции, которые играли важную роль на начальной стадии перехода от аграрного общества к обществу индустриализующемуся, позже практически перестали происходить. Англия, Франция, США (с их гражданской войной — крупнейшим военным конфликтом XIX века), Япония, Россия. Последней настоящей революцией можно назвать исламскую революцию в Иране в 1979 году, больше революций не было. И понятно почему — так или иначе аграрное общество ко второй половине XX века было сломлено повсеместно. Там, где не было революций, их роль сыграли опустошительные войны, которые уничтожили старые элиты, открыв дорогу новым, модернизационным элитным группам (таков, например, опыт Южной Кореи и
Рано или поздно именно идеи, а не корыстные интересы
становятся опасными и для добра, и для зла.
Джон Мейнард Кейнс.
Общая теория занятости процента и денег. 1936 год
В прошлом году мои состоятельные американские однокашники по Гарвардской школе бизнеса обнаружили, что их к тому времени весьма внушительные личные сбережения вдруг уменьшились где-то наполовину. Мечта делового человека о комфортной отставке отодвинулась в неопределенное будущее. Даже американцев настигла волна финансового разрушения, возникшая в конце 70-х годов.
В дни нашей молодости бизнес-образование в Гарварде еще строилось на прагматичном разборе конкретных примеров делового успеха, что восходит к давней европейской традиции хозяйственного анализа. Но в 1980 году в качестве подкрепления в Школу бизнеса была переброшена целая обойма модных теоретиков с отделения экономики. Их математические абстракции немного могли сказать о деле, но это компенсировалось громадным чувством превосходства. Давно пора подвести некоторые итоги этого переворота в науке.
Идеи неолиберализма оформились в самостоятельную школу сразу после 1945 года под влиянием холодной войны, воспринимавшейся на идеологическом уровне как противостояние западных рыночных экономик и тоталитарного централизованного планирования. Но эти идеи до конца 1970-х не определяли реальность. На самом деле и Генри Форд, и Сталин, и авторы «плана Маршалла», и японские стратеги бизнеса, и европейские социал-демократы руководствовались общим пониманием значения массового индустриального производства в поэтапном создании богатства общества. Именно этому пониманию — ныне упорно забываемому «другому канону» экономической мысли — Запад был обязан своим восхождением в последние столетия.
Экономический историк Ричард Голдтуэйт собрал множество доказательств того, что так называемая коммерческая революция в средневековой Европе на самом деле была импортзамещающей индустриализацией. Европейские предприниматели с XIII века начали имитировать товары, ввозившиеся с Востока: тонкие ткани, дамасскую сталь, бумагу, стекло и фарфор. Открытие Америки помогло в основном притоком серебра и дешевого сырья (сахара, хлопка). Но нежданный дополнительный доход не был проеден, а послужил стартовым капиталом для новых импортзамещающих отраслей, где доходы почти равнялись ренте от прежней торговли с Востоком. Большую роль в этом сыграло и государство, которое применяло свои возможности для обороны и координации нарождающейся промышленности.
Это главный урок западного «чуда» и всех последующих экономических «чудес». Поглядим на график 1, где приводится сравнение Сомали и Южной Кореи за последние полвека. Как ни трудно в это теперь поверить, до середины 1960-х Сомали выглядело чуточку лучше Кореи. Но затем Корея применяет жесткую индустриальную политику и вырывается из своего «сравнительного преимущества» в сельском хозяйстве, сырье и дешевой рабочей силе, а Сомали продолжает специализацию согласно тем же природным «преимуществам отсталости» и остается нищим. З
Начнем со слова. В английском лексиконе modern (от латинского modernus) фиксируется с 1500 года в смысле «современный, не древний, возникший в наши дни». Само понятие становится возможным только в эпоху Возрождения, когда у наиболее образованных европейцев впервые возникает ощущение выхода из тьмы средневековья.
Традиционные представления об историческом времени не отличались разнообразием во всех цивилизациях. По сути, моделей было две — регресс и цикличность. Непривычное слово «регресс» означает, что времена умаляются, люди с их моральными качествами и способностями уже не те, что раньше. Мир легендарной старины населяли «богатыри, не вы!», но потерян рай, минул Золотой век, все клонится к упадку. Это типичная идея античности и выросших из нее трех возводящих себя к Аврааму религий — иудаизма, христианства и ислама.
Цикличность времени — еще более древнее представление, восходящее к природному круговороту. За летом неизбежно наступят осень и зимнее умирание, но затем солнце вернется на небосклон, возродится жизнь, и так будет всегда. Все предначертано, возвращается на круги своя, такова карма, закон мироздания, ибо сказано: «Что было, то станет». Пытаться изменить общество — дело пустое, а то и вовсе вредное. Остается избегать искажающих порядок вещей новшеств и стремиться вернуться к благочестию предков. В наиболее решительном варианте — это вектор религиозного фундаментализма, впервые научно проанализированного арабским политологом Ибн Хальдуном еще в XIII веке.
Модерн — понятие противоположное, связанное с осознанием прогресса. Мир движется по нарастающей вверх. Сегодня, в эпоху Нового времени, многое становится лучше и умнее, чем в старину. Вспомните фильм «про то, как царь Петр арапа женил», где герой Владимира Высоцкого заявляет: «Мы же цивилизованные люди, в восемнадцатом веке живем!»
Это убеждение обретает массу вполне материальных доказательств впервые где-то после 1600 года в Европе раннего капитализма. Конечно, и раньше случались инновации. Китайцы сотни лет назад изобрели компас, порох, бумагу и бумажные деньги. Арабы придумали химию, заимствовали у индийцев и затем передали европейцам современные цифры, включая важнейший ноль (вообразите-ка даже не алгебраическое уравнение, а банковский счет римскими цифрами).
Сами средневековые европейцы наизобретали массу такого, что римлянам, избалованным рабским трудом, в голову не пришло. Например, подъемный кран и ручную тачку с колесом, при помощи которых возводились готические соборы и замки. Варварам удалось прочно посадить на коня (римляне ведь не знали стремян) закованного в сталь рыцаря (низкосортное античное железо для этого негодно). Они же придумали солить рыбу (а сколько ее потребляли регулярно постившиеся христиане!) в дубовой бочке, которая куда транспортабельнее амфоры.
Но до наступления Нового времени инновации носили эпизодический и очаговый характер. Теперь же они пошли лавиной, которую не мог остановить никакой верховный авторитет. Ватикан по-своему совершенно лог
Почему в одной стране происходит органическая модернизация, а в другой революционная? Обычный ответ прост: революционная модернизация происходит в отсталой стране, которая иначе не может догнать передовые. Но если внимательно присмотреться к странам, в которых произошли великие революции, то мы обнаружим один удивительный феномен. Народы этих стран относились к своим дореволюционным государствам как к чужим.
Они их терпели, но не более. Каждый лишний грош в пользу этого государства был для них как нож по сердцу. Королевская Англия была чужой для таких людей, как Кромвель. Королевская Франция была чужой для таких людей, как Робеспьер. И наконец, царская Россия была чужой для таких людей, как Ленин. Но они были не одиноки. За ними, что называется, стояли широкие народные массы. Именно поэтому они стали народными вождями. И когда Англию возглавили «свои» пуритане, оказалось, что англичане готовы давать на войну деньги и умирать за новую страну под пение революционно-религиозных псалмов. А когда Францию возглавили «свои» якобинцы, залившие страну кровью «чужих», большинство французов с энтузиазмом пошло умирать под пение «Марсельезы».
Три показательных факта из истории русской революции и предшествующих и последующих ей событий. В 1916 году царское правительство по примеру германского ввело для крестьян продразверстку, за которую потом так ругали большевиков. Немецкий крестьянин заскрипел, но подчинился, а русский — нет. Потому что для русского крестьянина государственная забота не была его заботой. Он государство терпел, но не более того. Немецкий крестьянин постарался нарастить производство хлеба, чтобы и ему осталось, а русский сократил, чтобы не досталось никому. Большевики же у крестьянина продразверстку вырвали и победили, потому что воспринимались как своя, даже в своем бешенстве, власть.
В 1917 году вся государственная пропаганда была брошена на то, чтобы доказать, что Ленин — немецкий шпион. В данном случае не важно, правда это или нет. Крестьянин в солдатской шинели это проигнорировал. Для него это была абстракция, такая же, как само государство, против которого будто бы шпионил Ленин, конкретным вопросом для него был земельный, а землю и мир обещали — и дали — большевики.
Но и большевики столкнулись с безразличием крестьянства к государству в 1927 году, когда возникли пресловутые «ножницы цен» и крестьянин отказался продавать хлеб государству по низким, как ему казалось, ценам. Возник тот же тупик, что и в 1916 году. Вместо того чтобы наращивать объемы, крестьянин стал сокращать их. Планы модернизации страны оказались под угрозой. Чтобы разобраться с проблемой, Сталин поехал по Сибири, где были самые большие проблемы со сдачей зерна. Во время поездки он заезжал в случайные деревни, панибратски беседовал с крестьянами, расспрашивал, на что крестьяне жалуются, и каждый раз беседа заканчивалась неизменным вопросом: а вот, я вижу, у вас даром пропадает хлеб, почему вы не хотите его продать? Как-то он два часа убеждал одного местного кулака сд
Пройдет десять лет, так же наполненных смертельно опасными авантюрами, как и первые годы индустриализации, и в августе 1942‑го, когда немцы, прорвав на огромном участке фронт и, по сути, не встречая организованного сопротивления, ломились к Волге и Кавказу, Сталин, если верить Черчиллю, признается, что тот период все же был наиболее тяжелым. «Это было что-то страшное, это длилось четыре года, но для того, чтобы избавиться от периодических голодовок, России было абсолютно необходимо пахать землю тракторами»*.
К концу 1933 года в США начинают действовать законы, жестко ограничивающие конкуренцию во всех сферах. Уже подготовлены планы национализации золота и девальвации доллара, пока еще неясно, поможет ли страхование вкладов покончить с банковскими паниками. Во всяком случае, всерьез обсуждаются идеи «чикагской группы» о 100-процентном резервировании банковских вкладов в ФРС, что, по сути, означало бы отмену кредита. В Германии впервые в истории получивший власть не путем заговора и уничтожения соперников, а в результате «всенародного волеизъявления», эксцентричный социалист Гитлер по троцкистским рецептам мобилизует безработных в трудовые армии и начинает на свой лад строить альтернативный вариант «рабочего государства». В СССР после скомканной первой попытки модернизационного «большого скачка» и судорожного поиска средств для его финансирования, завершившейся в итоге массовым голодом и потерей шести с лишним процентов населения (это лишь немногим меньше потерь в Первой мировой и Гражданской войнах) формируется в общих чертах невиданная прежде система организации хозяйственной жизни.
Она унаследует от прежних книжных догм и представлений лишь название, по сути имея с ними очень мало общего. Эта система не приведет к бешеным темпам роста, как будет рапортовать о том не знавшая слова «инфляция» советская статистика, и не сократит традиционно измеряемое двумя поколениями отставание России от развитых стран по уровню душевого национального дохода. По подсчетам известного российского экономиста Григория Ханина, базирующимся на натуральных показателях, из-за игнорирования изменений цен рост национального дохода за период 1928–1985 годов в официальных данных оказался завышен в 13 раз, хотя и после такой поправки выходит, что по динамике развития советская система не уступала большинству капиталистических стран (существенно отставая от них в эффективности).
Из трех довоенных пятилеток по-настоящему успешной окажется лишь одна, вторая, пришедшаяся на 1933–1937 годы, когда национальный доход увеличивался исключительно быстро за счет развития всех отраслей материального производства. Первая пятилетка, официально выполненная за четыре года и три месяца, привела к падению дохода страны на 15–20%. Сказалось сокращение сельскохозяйственного производства, дававшего в 1928 году примерно 45% вклада, как теперь сказали бы, в ВВП, если считать в довоенных ценах 1913 года (кстати, ровно такой же тогда была и доля села в национальном доходе). И разумеется, сказалась Ве
Экономические и политические проблемы в развитых странах открывают развивающимся странам уникальную возможность получить доступ к передовым технологиям. Ярчайший пример тому в первой половине ХХ века — Советский Союз.
В результате Первой мировой войны Германия оказалась перед реальной перспективой исчезновения. Возможности же защищать свою страну у немцев не было, поскольку Версальский договор, подписанный 28 июня 1919 года, ограничивал численность германской армии чисто символическими размерами в 100 тыс. человек. Кроме того, Германии не разрешалось проводить какую бы то ни было военную подготовку в учебных заведениях, а также иметь тяжелую артиллерию, танки, подводные лодки, дирижабли и военную авиацию. Она лишалась права аккредитации в других странах своих военных миссий, немецким гражданам не позволялось поступать на военную службу и получать военную подготовку в армиях других государств.
Поэтому еще в 1919 году главнокомандующий сухопутными войсками Германии генерал Ханс фон Сект пришел к выводу о необходимости тесного военного сотрудничества Германии с Россией. «Нам придется мириться с Советской Россией — иного выхода у нас нет. Только в сильном союзе с Великороссией у Германии есть перспектива вновь обрести положение великой державы. Англия и Франция боятся союза обеих континентальных держав и пытаются предотвратить его всеми средствами, таким образом, мы должны стремиться к нему всеми силами», — написал он в меморандуме германскому правительству в начале 1920 года.
Тем же летом состоялась конфиденциальная встреча председателя Реввоенсовета Льва Троцкого с бывшим военным министром Турции Энвер-пашой, на которой турецкий генерал сообщил, что немцы попросили его передать Москве предложения о налаживании долговременного военного сотрудничества. Предложение немцев поступило большевикам как нельзя кстати: катастрофический провал польского похода, возглавляемого Тухачевским и Сталиным, продемонстрировал все слабые стороны Красной Армии и заставил Москву основательно заняться военным строительством. Помощь немцев в этом деле была бесценна. Начальник вооружений Рабоче-Крестьянской Красной Армии (РККА) Иероним Уборевич прямо заявил, что «немцы являются для нас единственной пока отдушиной, через которую мы можем изучать достижения в военном деле за границей, притом у армии, в целом ряде вопросов имеющей весьма интересные достижения».
С конца 1920 года между Советской Россией и Германией начались секретные переговоры о налаживании военно-технического и экономического сотрудничества. В начале следующего года в военном министерстве Германии по инициативе фон Секта была создана «Зондергруппа Р» (Россия), и уже весной 1921-го ее первый уполномоченный полковник Отто фон Нидермайер вместе с майорами германского генштаба Ф. Чунке и В. Шубертом совершил ознакомительную поездку по оборонным заводам и верфям Петрограда, которые советская сторона рассчитывала восстановить и модернизировать при помощи немецкого капитала и специалистов. Нидермайера
Реформы Мэйдзи признаются сегодня одной из наиболее успешных форсированных модернизаций за всю мировую историю и точно самой успешной в Азии. Особое значение придается тому, что мощный рывок из феодализма в империализм Япония совершила не столько за счет внешней помощи, сколько за счет сугубо внутренних факторов. И прежде всего авторитарного национализма, сумевшего силой мобилизовать имевшиеся в стране ресурсы и централизованно направить их на нужды вооружавшегося государства. Потребовались решительность в достижении поставленных целей, жесткая, даже жестокая социальная и трудовая дисциплина, умелая перекачка рабочих рук из аграрного сектора в промышленный.
Проводя модернизацию, правительство сделало все, чтобы сохранить традиционные основы японского общества. Отчасти из-за этой комбинации модернизации и традиционализма начатые реформы были поддержаны всеми слоями общества — купечеством, крестьянами, ремесленниками и большей частью самурайского сословия — и прошли относительно безболезненно. Но с другой стороны, именно незавершенность буржуазной революции и сохранение у населения, прежде всего среди бывших самураев, феодального духа превратили Японию в очень агрессивную страну, амбиции которой чрезмерно превосходили ее возможности.
Принц Сати родился 3 июля 1852 года. Его матерью была не императрица, а придворная дама Накаяма Ёсико. Поэтому большую часть своего детства принц провел в семействе Накаяма. Когда же императрица Асаки Нёго усыновила его, он получил имя Муцухито и титул имперского принца (синно). Под именем Мэйдзи (просвещенное правление) в 1867 году он взошел на Хризантемовый трон.
На момент коронации император не был де-факто правителем Японии. Издревле страной управляли сёгуны — представители самого могущественного клана. С 1603 года у власти находился сёгунат Токугава, имевший вместе со своими прямыми вассалами в собственном владении около четверти земельных угодий страны. Основатель тогдашней династии сёгунов легендарный Токугава Иэясу выстроил жесткую социальную систему, способную защитить страну от кровавых междоусобных войн феодалов (дайме). 250 лет правления сёгуната Токугава законсервировали Японию в общественно-экономическом плане, сделав отсталой феодальной страной.
Основные классы, на которые опирался сёгунат, — дайме и самураи. Вся земля, не принадлежавшая сёгуну, находилась в ленном пользовании дайме (в XVIII–XIX веках в Японии насчитывалось примерно 260 княжеств). В обмен на стабильность и лояльность провинциальных дайме сёгун передал им ряд властных полномочий над их феодами — вплоть до права печатания собственной валюты (в целом до реставрации Мэйдзи в стране легально обращалось 1694 вида денежных знаков). Самураи же составляли элиту общества, высшее сословие. Обычно они были вассалами какого-нибудь дайме и получали от него жалованье в виде рисовых пайков. Остальные три сословия — крестьяне, купцы и ремесленники, а также лица вне сословий — эта (парии), хинин (нищие) и бродячие артисты п
Идея разделить типы модернизации на три группы: модернизации революционные, органичные и догоняющие — появилась у нас прежде всего из-за желания обратить внимание читателей на существование органичных модернизаций. Для нас, живущих в России, это очень важно, поскольку какая-то дурацкая ментальность и историческая память все время возбуждают в нашем сознании одну связку: модернизация — мобилизация — насилие. Между тем история модернизаций всех стран мира показывает, что наиболее успешными, позволившими странам занять уверенные позиции в мировом разделении труда надолго, были именно органичные модернизации.
Под органичной модернизацией (и это будет видно по статьям, опубликованным в этом разделе) мы понимаем такие модернизации, которые происходили естественно: опираясь на ресурсы всего общества и удовлетворяя интересы всего общества. Конечно, они требовали мобилизации ресурсов страны и общества, но не предполагали насилия, так как были явным или неявным, но консенсусным решением. К таким модернизациям мы относим эпоху бурного развития США в XIX — первой половине XX века, послевоенную модернизацию Германии и Франции, послевоенную модернизацию Японии, новую модернизацию Ирландии.
Анализ этих этапов модернизации позволяет выявить очевидные признаки органичных модернизаций. Первый и, наверное, главный из них — явное представление о миссии этой модернизации или того поколения, которое ее осуществляет. По существу миссия эта у всех похожа — страны хотели доказать миру, что их нация чего-то стоит. Самой миссионерской и, возможно, поэтому самой мощной была американская модернизация, которая базировалась на идее устроения свободного общества в противовес ретроградной уже Британии. Но и поствоенная модернизация Германии и Японии, в идеологическом фундаменте которых была мысль доказать, что они способны восстановиться после поражения в войне, поражает своей энергией и успехами.
Второй признак, сопровождающий органичные модернизации, — консолидация широкой национальной элиты. Это естественное следствие миссионерского характера модернизации, именно оно дает возможность мобилизовать ресурсы, обходя не только прямое насилие, но и саму угрозу насилия. В России нам очень важно понять, что речь идет о консолидации не только политической элиты, но и непосредственно широкой элиты нации. Мы бы выделили пять таких групп. Это собственно политики как носители самой идеи нации; предприниматели как носители идеи эффективного распределения ресурсов; интеллектуалы, отвечающие за видение будущего; чиновники, занимающиеся организацией; и силовые институты, гарантирующие безопасность. Кажется, что только консолидация всех пяти групп способна привести нацию к эффективной модернизации. Что касается народа, то мы не видим в истории примеров, когда народ противился модернизации. Напротив, именно когда элиты не могут договориться или просто эгоистичны, тогда наступает время для революционной модернизации. Сегодня в России одной из проблем перехода к модернизации является недостаточна
Двадцатый век определенно был веком Соединенных Штатов Америки. Ничего не меняет даже то, что почти полвека мир был биполярен, разделен на сферы влияния двух супердержав — США и СССР. Противостояние заставляло обе стороны развиваться более интенсивно, анализируя свои ошибки и перенимая опыт противника. В конечном счете это пошло на пользу тем же США, советская концепция модернизации проиграла соревнование.
Эйфория от идеологического триумфа и единоличного экономического и военного лидерства ввергла США в искушение неоимперской внешней политики. Продвижение американской идеи модернизации, к тому моменту эволюционировавшей до глобализации, все чаще стало подкрепляться силовыми методами. Эскалация же силового давления породила такую мощную волну антиамериканизма, что он стал почти официальной идеологией даже в развитых странах (достаточно вспомнить жесткое размежевание Франции и Германии с США по Ираку). Неудивительно, что многие сегодня полагают, будто элементы американской модели развития были агрессивно навязаны другим цивилизациям планеты, уничтожив их самобытный путь развития.
Но подобные суждения свидетельствуют лишь о том, что время господства американской идеи истекло и она больше не является инновационным проектом, который с энтузиазмом заимствовали остальные государства планеты. А ведь 60 лет назад американская модернизация вывела из тупика многие страны мира, предложив им новую, прогрессивную для того времени модель развития.
Вся история человеческой цивилизации, как мы ее знаем, есть постепенное движение вверх, или, выражаясь в современных понятиях, прогресс, не исключающий, однако, в конце каждого цикла развития тупиков и откатов, иногда весьма затяжных, которые часто принимают за регресс.
Разумеется, речь идет не о научно-техническом прогрессе (это частный случай общего явления), который принято связывать с наступлением Нового времени. Двигателем прогресса в широком понимании всегда являлись модернизационные проекты (некий до определенной степени универсальный и принципиально новый комплекс идей, который позволял обеспечить развитие общества и последовавших за ним народов на какое-то время, пока он не исчерпывал себя). Такие проекты далеко не всегда имели сугубо хозяйственно-экономическую ориентированность. Например, европейский мир периода темного доренессансного Средневековья отчаянно нуждался в комплексе идей, которые указали бы выход из мракобесного религиозного подражания. «Люди знали, что христианский мир болен, видели, что реальность неизмеримо далека от идеалов Евангелия Любви, но не представляли, что же можно сделать», — пишет, объясняя контрасты и метания этого времени, британский историк Норман Дэвис.
Лидерами подобных проектов были, например, эллины, французы времен Французской революции и Наполеона или британцы периода создания империи. США со своим модернизационным проектом занимают достойное место в этом списке.
Американская модель обладала впечатляющей силой и привлекательностью и достигла поистине общемир
Модернизация в Индии началась с того, что после достижения независимости в 1947 году она выбрала демократическую форму государственного и общественного устройства. Становление демократических институтов в стране происходило в атмосфере политизации чрезвычайно фрагментированного общества. В колониальный период основным инструментом их создания был Индийский национальный конгресс (Конгресс), хотя не следует преуменьшать роль и других политических партий и организаций. Именно в их противоречивых взаимоотношениях и борьбе создавалась та основа, на которой развивалась политическая демократия в Индии, формировались идеи модернизации страны.
Важным, а может быть, и решающим моментом в определении демократического выбора было наличие политической воли у тех, кто возглавил независимую Индию. И здесь следует назвать первого премьер-министра страны Джавахарлала Неру — демократа до мозга костей. Он полагал, что построение общества на принципах демократии даст лучшие результаты, чем любая иная форма правления, и связывал с этим надежды на прогресс страны.
Для постколониальной Индии важнейшая цель демократического развития состояла в том, чтобы создать необходимые условия для нормальной жизни огромных масс населения, значительная часть которого находилась за гранью нищеты. Большим достижением индийской демократии стало построение фундамента гражданского общества. Сейчас в стране действуют тысячи неправительственных, общественных и частных организаций, связанных с жизненными интересами разных слоев и групп населения. Все они — и каждая в отдельности — способствуют формированию общественно-политического климата в стране. Этот процесс еще не охватил все слои населения, особенно низшие, но уже достиг той стадии, когда само общество в состоянии генерировать идеи и оказывать заметное влияние на политику и экономику.
Рубежным событием, определившим дальнейшее развитие страны по пути демократической модернизации, стала конституция Индии (1950 год). Индия учреждалась как суверенная демократическая республика с целью обеспечить всем ее гражданам социальную, экономическую и политическую справедливость, свободу мысли, выражения мнений, убеждений, вероисповедания, культов. Конституция запрещает дискриминацию по мотивам религиозной, расовой, кастовой принадлежности, пола или места рождения, отменяет принцип неприкасаемости. Она гарантирует право собственности — ни один человек не может быть лишен имущества иначе, как по закону.
Введению в действие конституции предшествовало укрепление единства и территориальной целостности Индии. Правительству удалось преодолеть феодальную раздробленность страны почти на 600 княжеств, которые вошли в состав индийского государства, что способствовало росту политического авторитета Индии, стало важной предпосылкой развития демократических начал на территории бывших феодальных образований. Создание федеративного государства стало большим шагом на пути демократизации и модернизации государственного устройства.
В системе демократических и
Экономические итоги Второй мировой войны были чрезвычайно негативными для Франции. Война и оккупация нанесли большой ущерб французскому хозяйству. Объем промышленного производства в первые месяцы после освобождения страны сократился в 2,5 раза по сравнению с довоенным уровнем, были выведены из строя две трети железнодорожных линий, 80% мощностей нефтеперерабатывающей промышленности.
Общие потери, связанные с войной и оккупацией, оценивались в 1000 млрд франков 1938 года, что превышало четвертую часть национального достояния Франции, против одной десятой, как было в итоге Первой мировой войны. К этому надо добавить негативный эффект фактического отсутствия обновления оборудования, причем к шести годам войны надо приплюсовать предвоенный период десяти лет депрессии. В результате разрушений, роста устарелости оборудования отставание Франции в области промышленного производства от других развитых стран увеличилось.
За годы войны ослабли международные экономические позиции страны. По официальным данным, приведенным в работе «Национальное имущество Франции», французские капиталовложения за границей после Второй мировой войны сократились по сравнению с 1913 годом почти в 10 раз.
Встала задача не только восстановить довоенный экономический потенциал, но и осуществить, как писал видный французский экономист Робер Буэн, «великие мутации», что и стало основным содержанием экономического развития страны в последующий период.
Государственные структуры и политическая элита в первые десятилетия после Второй мировой войны разрабатывали программу укрепления международного политического и экономического влияния Франции и с помощью разнообразных мер добивались ее осуществления. Для этого в условиях возросшей конкуренции со стороны других государств, прежде всего США, необходимо было усилить экономический потенциал страны, модернизировать хозяйственную структуру, изменить общий характер французской экономики.
Тяжелым грузом для экономики и политики Франции в XIX и первой половине XX века было ростовщичество. За период 1870–1913 годов промышленное производство увеличилось в три раза, а объем французских капиталов, помещенных за границей, — в шесть раз. По словам французского экономиста М. Пикемаля, государственный заем был «классическим элементом экономического пейзажа вплоть до 1939 года». В итоге «объем вывезенных капиталов превышал общую сумму капиталовложений во французские промышленные предприятия».
Осознание хозяйственными и политическими кругами бесперспективности дальнейшей опоры на ростовщичество и колониальные методы стало важнейшей причиной появления нового политического курса.
Надо отметить еще одну особенность ситуации во Франции в первые годы после Второй мировой войны. В это время в стране был достигнут социальный консенсус по основным проблемам экономического развития.
Современники отмечали факт распространения во Франции в это время антикапиталистических настроений. Для участников борьбы против фашизма поражение страны и кол
Утром 21 июня 1948 года разгневанный военный губернатор американской оккупационной зоны генерал Люций Клей вызвал к себе в кабинет директора экономического управления объединенной торговой зоны (американская и британская оккупационные зоны) Людвига Эрхарда. Днем ранее Эрхард, не поставив Клея в известность, объявил о начале денежной реформы и об отмене карточной системы и регулирования цен.
Американский генерал хотел выяснить, почему нахальный немец изменяет предписания оккупационной администрации без консультации с Клеем. «Я не изменил предписания, я их отменил», — ответил, согласно канонической версии немецкой истории, Эрхард. «Но все мои советники против ваших действий», — не унимался генерал. «Мои — тоже», — якобы ответил ему будущий министр экономики и канцлер ФРГ.
Радикальное решение Эрхарда стало первым шагом к стремительной модернизации западногерманской экономики. Уже спустя год экономика страны начала показывать невиданный рост, а через полтора десятка лет послевоенное десятилетие стали называть не иначе как немецким экономическим чудом. Невиданный подъем ФРГ был бы невозможен без смелых модернизационных решений и продуманной политики стимулирования национальной экономики.
Денежная реформа Эрхарда стала первым шагом к созданию эффективной и современной экономики. Главной целью реформы было радикальное сокращение денежной массы и перераспределение денежных потоков из потребления в производство. Предложенная система обмена трансформировала старые марки в новые по курсу от 10:1 до 100:6,5 (для разных типов накоплений). В конечном итоге объем денежной массы в стране сократился на 93,5%. Одновременно отпускались цены на товары (кроме угля, топлива и стали) и отменялись карточки.
Новая валюта оказалась на редкость стабильной, но экономика вошла в фазу стагнации. Уже к 1950 году в ФРГ была зарегистрирована дефляция — при одновременно высоком уровне безработицы. Немецкий минфин заговорил о необходимости борьбы с дефляцией и о программе стимулирования конъюнктуры. В начале 1950 года министр финансов Фриц Шеффер заявил: «Федеральное правительство прекрасно понимает, что оно должно идти вперед, следя за тем, чтобы не упасть в бездну дефляции. Мы помним и время, из которого родились Гитлер и его движение. Мы должны делать все, чтобы сохранить экономическое здоровье немецкого народа. Мы должны заботиться о том, чтобы заводы работали и чтобы немецкие рабочие сохраняли свои рабочие места и справедливую зарплату».
В рамках схемы, разработанной министерством финансов, 9 февраля 1950 года канцлер ФРГ Конрад Аденауэр представил парламентариям программу стимулирования экономики и создания дополнительных рабочих мест. Программа предусматривала стимулирование экономики субсидиями в объеме 0,95 млрд марок и должна была дополнить уже начатую программу строительства жилья (инвестиции 2,5 млрд марок) и субсидий, осуществлявшиеся в рамках «плана Маршалла» (подробнее о немецкой государственной политике реконструкции жилого фонда см. «Как они об
Послевоенный экономический рывок Японии — одна из самых впечатляющих и поучительных страниц в истории модернизации. О движущих механизмах японского экономического чуда корреспондент «Эксперта» узнал у Давида Кьяваччи, исследователя-япониста Свободного университета Берлина.
— Расскажите, как начинался послевоенный экономический подъем в Японии.
— В ходе войны, разумеется, уровень потребления в стране сильно снизился, а американские бомбардировки довершили разгром экономики. Вдобавок в 1944-м и 1945 годах в Японии случились два страшных неурожая, так что даже и без атомных бомбардировок она, возможно, вышла бы из войны из-за голода. Наступающий голод удалось предотвратить только благодаря широкомасштабному завозу продовольствия в страну.
— То есть японская экономика была полностью разрушена.
— И продолжала разрушаться в первые месяцы после войны. Американцы активно вывозили из Японии военное промышленное оборудование в рамках программы деиндустриализации и демилитаризации страны. Вообще, первые годы после войны — это сплошные проблемы, включая галопирующую инфляцию.
— Но были и реформы?
— Конечно. В первую очередь — политические. Американцы разработали новую конституцию, разрешили деятельность профсоюзов. Очень важной была реформа сельского хозяйства — возможно, самая масштабная земельная реформа, проведенная в свободном мире. Крестьяне-арендаторы были наделены землей, был создан целый класс мелких фермеров, которые стали потом опорой Либерально-демократической партии Японии — что фактически обусловило стабильность политической системы страны.
— Насколько сочетались в послевоенной Японии политическое реформирование и экономическое развитие?
— Политическое формирование новой Японии стояло на первом плане примерно до 1948 года: создание новой, демилитаризированной страны, без армии, без претензий на ведение войны за рубежом. Разумеется, все это делалось под диктатом США. Политические подходы во многом диктовали экономические решения. По мнению американцев, агрессивность милитаристской Японии была обусловлена тем, что ее экономическая и политическая элита была очень узка и могла начать агрессивную войну ради собственного обогащения. Стимулирование других общественных групп, в частности профсоюзов, должно было стимулировать и демократию.
— Американские цели понятны. А какие цели ставила перед собой японская элита?
— Для политической элиты с самого начала было очевидно, что Япония должна была снова стать промышленно развитой страной. Споры касались того, какую именно роль будет играть экономика и как позиционировать себя в политическом плане. Одну точку зрения отражает так называемая доктрина Ёсиды, по имени Сигэру Ёсиды, первого послевоенного премьера Японии: безусловный приоритет отдавался экономике, признавалась готовность японцев следовать в фарватере американской политики. То есть полная подчиненность политики вопросам экономического роста.
Другая же часть элиты говорила: нет, реиндустриализация — это тольк
В далеком оптимистическом 1965 году в ответ на советские дебаты времен оттепели влиятельный британский экономист Алек Ноув (Александр Новаковский, родился в 1915 году в Петербурге) опубликовал книгу с актуальным по сей день заголовком «Был ли нужен Сталин?». Ноув поставил ребром вопрос о соотношении диктатуры и экономической рациональности в осуществлении быстрой модернизации. Спустя поколение проклятый вопрос возник уже по отношению к переходу от госсоциализма к рыночной экономике.
С провалом горбачевской перестройки и ее демократической риторики умы наиболее радикальной российской интеллигенции захватил образ чилийского генерала Аугусто Пиночета. По элементарной оппозиционной логике выворачивания наизнанку (инверсии) официоза прежний архизлодей теперь превратился в добродетельную аллегорию сурового, но экономически ответственного правителя, осуществившего исторический подвиг, о котором в неустроенной и косной России оставалось мечтать. Пиночет стал примерно тем же, что на письменных бюро декабристов олицетворяли фрондерские бюстики Наполеона.
Неолиберальный план обладал преимуществом геометрической простоты и непреложности. Генерал вначале железной дланью наводит порядок в охваченной смутой стране и затем привлекает к управлению компетентных рыночных экономистов. Жесткими шоковыми методами проводятся структурные реформы, высвобождающие естественные условия рыночного роста. Диктатура далее еще некоторое время защищает реформы и реформаторов от нападок безответственных демагогов, ищущих незаслуженной ренты коррупционеров, левых романтиков и просто нытиков. Сделав свое дело, генерал с почетом уходит в отставку, и новый средний класс восстанавливает либеральную демократию. Примерно так трактовали итоги пиночетовского правления его неолиберальные поклонники. Посмотрим теперь, насколько соответствует эта картинка реальному опыту Чили.
Для начала, как предписывал Фернан Бродель, следует взглянуть на географическую карту. Территория Чили имеет, мягко говоря, уникальную форму. Тому есть крупная очевидная причина — Андский хребет. География в самом деле получается удивительная. Возьмите более привычный Старый Свет и вообразите себе узкую полосу от пустыни Сахара, где под песками залежи полезных ископаемых, до фьордов Скандинавии, в чьих водах плещутся лососи. Посредине же — пшеничные поля, сады и виноградники, как во Франции. Вдобавок к этому разнообразию в стране нет ни одного производительного района более чем в ста километрах от океанского порта. Такая география обречена работать на экспорт.
Для испанских конкистадоров это были задворки, где не обнаружилось ни серебра, ни климата для тропических плантаций. В том своя историческая удача Чили. Массив существующих исследований показывает, что ничто не становится таким тормозом дальнейшему развитию, как возникновение на ранних этапах интеграции в мировой рынок экспорториентированного производства, основанного на принудительном труде. Иначе говоря, рабские плантации и рудники, как и
В 1988 году британский журнал The Economist вышел с обложкой, на которой была изображена фотография просящего милостыню бездомного на мостовой в Дублине. Заголовок гласил: «Самый бедный среди богатых». Темой номера лондонского журнала была Ирландия, на тот момент один из беднейших уголков Западной Европы. Менее чем через десять лет, в 1997 году, The Economist посвятил этой стране еще одну обложку. Ее текст был куда оптимистичнее: «Кельтский тигр: Яркий свет Европы».
Прозвище «кельтский тигр» Ирландия получила еще в 1994 году, когда экономист инвестбанка Morgan Stanley Кевин Гарднер отметил таким образом высокие темпы роста в этой стране, сопоставимые с показателями восточноазиатских «тигров» (Южной Кореи, Сингапура, Гонконга и Тайваня, экономики которых очень быстро росли в течение 1980-х и первой половины 1990-х). Период бурного роста, низкой инфляции и снижения безработицы уже в конце 1990-х получил название «ирландское экономическое чудо».
Страна изменилась до неузнаваемости, она не только обошла по уровню подушевого дохода Британию — своего соседа и бывшую метрополию, но и практически все остальные страны Европы. На протяжении столетий Ирландия была бедным захолустьем, население которого массово эмигрировало в поисках лучшей доли за океан, но к началу 2000-х годов она превратилась в магнит для мигрантов. В Дублин потянулись как потомки ирландских мигрантов из США или Австралии, так и мигранты из европейских стран — от Польши до Испании.
Мировой экономический кризис 2007–2009 годов поставил жирную точку на ирландском экономическом чуде. Страна оказалась одной из наиболее пострадавших в Европе. К концу 2010 года суммарное падение ВВП страны в результате кризиса составит 14%, а восстановления роста не ждут еще как минимум год. Впрочем, ирландская модернизация по-прежнему остается одной из самых удачных. Начав с условий, сравнимых с условиями в средиземноморских Греции и Португалии, Ирландия сумела радикально изменить свою экономику и повысить уровень жизни.
В результате военных действий 1919–1922 годов основная часть Ирландии получила независимость от Британии после нескольких столетий колониального господства. В 1922 году 26 ирландских графств объединились в Ирландское свободное государство (или Эйре, на местном варианте гэльского), а шесть графств на севере остались под властью Лондона, сформировав Северную Ирландию (Ольстер). Еще до получения независимости экономические различия между двумя частями острова были заметны, а после разделения они лишь усилились: промышленный Белфаст, экономический центр северной части острова, остался в британских руках, а Дублин превратился в столицу независимой Ирландии.
Раздел острова имел разрушительные экономические последствия для пограничных районов. Например, графство Донегол на севере, оказавшееся в составе независимой Ирландии, лишилось своего естественного экономического центра в Лондондерри, оставшегося под британским контролем. Железнодорожное сообщение было прервано, что уменьшил
Одна из основных ловушек при проведении догоняющей модернизации — гипертрофированная роль государства. Госаппарат вынужден не только осуществлять текущее управление, не только заниматься собственно экономической модернизацией, но и, что гораздо проблематичнее, брать на себя функцию социально-политического модернизатора.
Эта функция падает на плечи государства просто в силу того, что в отстающих обществах отсутствуют социальные группы, которые могли стать лидерами органичной модернизации. Опасность подстерегает такую страну как раз в тот момент, когда кажется, что все основные цели модернизации выполнены: промышленная база сформирована, общество усложнилось, институты выстроены. Но внешняя схожесть с передовыми образцами, к которой так стремились госмодернизаторы, обманчива. Теперь попробуйте от государства-развивателя, от бюрократического аппарата передать власть этим самым новым прогрессивным группам населения, которые были существенно важны для проведения модернизации и которые государство для этого пестовало.
Здесь в противоречие входят две задачи — текущего управления и глубинной, сущностной модернизации общества. Чтобы решить вторую задачу, госаппарат должен ослабнуть, часть его прерогатив должна отойти бизнесу и гражданскому обществу. Но ведь весь контроль над текущим управлением находится как раз в руках этого государства. Задача демократизации (социально-политической модернизации), таким образом, входит в прямое противоречие с функцией текущего управления усложнившейся страной. И это в первую очередь верно там, где государство брало на себя повышенные обязательства при модернизации (тем более повышенные, чем более мобилизационной была модернизация).
Новые же — передовые, по мысли модернизаторов, — классы не имеют ни опыта управления, ни сложившегося баланса интересов между разными группами. Потому попытка довести модернизацию до конца всегда чревата взрывом. Но и остановиться страна не может (либо может с большими потерями), поскольку новым классам и группам уже обещаны, а местами выданы авансом и статус, и политические полномочия, и экономические бонусы.
Об этот порог СССР споткнулся дважды: при Хрущеве, когда аппарат испугался и отступил, и при Горбачеве, который все балансировал между желанием демократизировать систему и необходимостью сохранить управляемость страны — и добалансировал до полного коллапса государства.
Не менее поучительный пример — Иран. Шах Пехлеви был вполне прогрессивным правителем. Однозначно ориентировался на Запад, много делал для развития атомной энергетики в Иране (тогда это не вызывало у международного сообщества никаких возражений), занимался развитием системы образования. Но в итоге стал жертвой тех самых молодых образованных иранцев, которые не увидели для себя в шахском Иране перспектив, на которые, казалось, уже могли рассчитывать.
Исламская революция в Иране прервала попытку догоняющей модернизации — стала переходом к модернизации революционной. Но эта попытка также не увенчалась очевидным успехом. Исламс
Эпоха Хрущева длилась всего одиннадцать лет, с 1953‑го по 1964 год, а время его единоличного правления и того меньше — с 1957 года. Но на эти годы пали три крупнейших события в истории не только Советского Союза, но и всего человечества: первый спутник, полет Гагарина и доклад ХХ съезду «О культе личности и его последствиях».
Первый спутник стал в определенном смысле символом перехода человечества к новой эре, полет Гагарина обозначил точку наивысших достижений Советского Союза, после которой началась его стагнация, а потом и упадок. А что касается доклада ХХ съезду, то это, бесспорно, один из немногих документов, изменивших ход человеческой истории, и мы до сих пор пожинаем его плоды, как бы их ни оценивать. Уже на самом съезде, по воспоминаниям участников, доклад произвел оглушительное впечатление, некоторые делегаты плакали.
Во внутренней истории СССР этот период отмечен не только этими событиями, но и другими, не менее значимыми для многих его граждан, если не для большинства. С одной стороны, освоение целины, массовое жилищное и промышленное строительство, с другой — новое представление о социализме, где «комиссары в пыльных шлемах» будут уже не рубать врагов революции, а совершать удивительные трудовые и научные подвиги, как герои «Девяти дней одного года». Ведь в беседе главного героя фильма Гусева с отцом вполне можно увидеть перекличку старых и новых «комиссаров».
Наконец, именно в это время, на XXII съезде КПСС в 1962 году, была принята Программа КПСС, обещавшая, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме».
И хотя Слуцкий написал, что:
«Эпоха зрелищ кончена,
Пришла эпоха хлеба.
Перекур объявлен
У штурмовавших небо»,
на самом деле это была эпоха, в которой причудливо сочетались попытки одновременно дать хлеб, зрелища и попытаться вновь «штурмовать небо». Причем штурм неба понимался и фигурально — как достижение коммунизма, и буквально — как освоение высот науки и космоса.
Эпоха Хрущева интересна еще и тем, что это была если не первая, то вторая после Александра II попытка российской модернизации с человеческим лицом. Власть если и применяла насилие, то в ограниченных объемах, чтобы сохранить порядок в стране. Причем, как заметил академик РАН Руслан Гринберг, Хрущеву удалось, достаточно решительно реформируя страну, сохранить порядок в условиях относительной свободы, то есть сделать то, что не удалось в конце концов Горбачеву. Наверное, потому, что, в отличие от Горбачева, он готов был применить и силу, когда чувствовал угрозу интересам страны и строя, как он их понимал. И в этом смысле он скорее напоминал Дэн Сяопина.
Известно выражение, что Сталин принял Россию с сохой, а передал наследникам с атомной бомбой. Эти достижения действительно впечатляют. Особенно если вспомнить, что их добилась страна, только что пережившая самую страшную в своей истории войну.
Но атомная бомба досталась стране в результате более чем двадцатилетней безграничной эксплуатации и фактически уничтожения крестьянства, неоплачиваемый
Для правильной оценки послевоенной модернизации Тайваня стоит вспомнить довоенную историю острова, который на протяжении нескольких столетий менял хозяев. Коренное население острова, относящееся к австронезийской этнической группе, оказалось на второстепенных ролях еще с XVII века, когда за несколько десятилетий на Тайвань переселилось около 100 тысяч иммигрантов из Китая, преимущественно с востока страны (район нынешней провинции Фуцзянь). Затем на протяжении 300 лет Тайвань находился в руках голландцев, китайских династий Мин и Цин, и наконец, с 1895 года — японцев, управлявших островом вплоть до окончания Второй мировой войны.
Если от голландцев и маньчжуров на Тайване следов почти не осталось, то японцы взялись за остров всерьез — японское влияние ощущается здесь до сих пор, небольшие городки на юге острова очень напоминают японскую провинцию.
В целом японцы были достаточно ответственными колонизаторами, и уж во всяком случае Тайваню повезло больше, чем другим японским колониям: в Токио отводили острову важное место в геополитической стратегии, поэтому серьезно вкладывались в его развитие. Уровень грамотности вырос с 1% в 1905-м до 57,1% в 1935 году, а доля детей, посещающих начальную школу, — с 8,7 до 57,1%. Понятно, что японцы заботились о Тайване не из соображений благотворительности — им нужна была квалифицированная рабочая сила, сначала для развитого аграрного производства, а в перспективе и для создания на острове индустриальной базы.
Второго японцы сделать не успели, но первое им удалось вполне. К концу японской колонизации рис и сахар обеспечивали 70% всего тайваньского экспорта, в основном в Японию, откуда на Тайвань поставлялись удобрения, промышленные и потребительские товары. Важно и то, что японцы сформировали новую национальную идентичность тайваньцев: жители острова, особенно родившиеся при колониальном режиме, перестали ощущать себя китайцами, что во многом определило социальное и политическое развитие Тайваня во второй половине XX века.
Новые хозяева Тайваня — сторонники партии Гоминьдан, проигравшей коммунистам борьбу за власть в материковом Китае, — рассматривали остров как временное пристанище, за которым неминуемо последует триумфальное возвращение на материк. Именно это ставят в вину «пришельцам» коренные тайваньцы.
Факты же говорят о том, что Гоминьдан довольно быстро занялся фундаментальными экономическими реформами на острове, и здесь гоминьдановские власти вели себя куда более последовательно, чем в материковом Китае, где последние годы пребывания партии у власти были отмечены разгулом коррупции, инфляции и отсутствием какой-либо позитивной программы. Остров не оказал Гоминьдану особого сопротивления, единственная попытка мятежа в 1947 году была жестоко подавлена спешно присланным с материка усиленным военным контингентом, а в 1949 году на Тайвань перебралась основная масса гоминьдановцев — около 1,5 миллиона человек, в основном технических специалистов, военных и чиновников. Именно эти люди на т
О своем видении модернизации в Японии и Южной Корее «Эксперту» рассказал профессор японского Niigata University of Management автор бестселлера Asia’s Turning Point Иван Целищев.
— Чем модернизация в Японии и Южной Корее отличалась от модернизации в других странах Азии?
— На мой взгляд, основное отличие состоит в том, что в Токио и Сеуле уделяли намного больше внимания развитию национального капитала, а не привлечению иностранных инвестиций. Только эти две страны и, может быть, еще Тайвань смогли создать, даже выпестовать крупные промышленные компании, способные конкурировать на мировом рынке по широкому кругу отраслей. Потом, понятно, к ним присоединился Китай как новая экономическая сверхдержава. Но это произошло уже значительно позже.
— Почему это удалось в Японии и Южной Корее и не получилось в других странах?
— Потому что по масштабам экономики, накопленного капитала они превосходили другие страны, да и с точки зрения обеспечения кадрами имели значительное преимущество. Что касается двух других «драконов», Гонконга и Сингапурa, то они просто значительно меньше, у них не было таких возможностей.
— Общие черты понятны, а в чем именно заключались основные отличия?
— Южная Корея во многом повторяла Японию с отставанием по фазе. Скажем, и там и тут активно использовался такой прием: государство строит завод и потом передает его частной компании. Япония делала это в основном до Второй мировой войны, после реставрации Мэйдзи, создав тем самым основу для индустриального рывка. Корея начала внедрять эту практику уже в послевоенный период. В то же время степень централизации экономики в Южной Корее была выше. Так, в 1961 году Сеул национализировал все банки, в Японии такое было бы немыслимо, государство в определенном смысле руководило политикой банков, но полной национализации никогда не было и не могло быть.
Корея более явно, чем Япония, обозначила приоритетные отрасли для развития, которые пользовались поддержкой государства. Наконец, корейская модернизация была сразу ориентирована на экспорт — это было связано с тем, что внутренний рынок Южной Кореи невелик. Именно экспортные отрасли получили наибольшие привилегии, такие как налоговые льготы, субсидирование или выдача кредита по пониженной ставке, причем государственная поддержка зачастую напрямую привязывалась к достижению заявленных результатов по экспорту — если цель достигнута, то кредит предоставляется, если нет, то нет. Япония тоже поощряла экспорт, но ее экономика была в значительно большей степени ориентирована на внутренний рынок.
— А были ли отличия в поддержке бизнеса?
— Да, в том, что касалось поддержки мелких и средних фирм. Япония после войны с самого начала уделяла внимание модернизации мелких и средних фирм, которые, конечно же, были тесно связаны с крупными компаниями, и сразу запустила целую систему мер по помощи мелкому и среднему бизнесу.
В Корее было намного меньше ресурсов, поэтому власти сосредоточили усилия на поддержке крупных компаний и межфирменных групп, в первую очер
Об особенностях модернизации в Японии, Южной Корее и на Тайване «Эксперту» рассказал автор одного из главных азиатских бестселлеров последних двух лет — книги Asian Godfathers, автор более десяти книг по Китаю и Азии, бывший директор консалтингового агентства Dragonomics и бывший главный редактор China Economic Review Джо Стадвелл.
— Последние два года вы работаете над новой книгой об экономическом развитии Азии в двадцатом веке. Что было главным отличием модернизационных процессов в Южной Корее и Японии от других стран?
— Отличия действительно были, только я бы добавил к этим двум странам еще и Тайвань, несмотря на то что культурно он относится скорее к Большому Китаю. На мой взгляд, речь идет о трех основных факторах.
Во-первых, в основе модернизации во всех этих трех странах лежала земельная реформа, которая была проведена под американским контролем после Второй мировой войны. В Японии к этому времени, правда, уже была проведена земельная реформа, это произошло в эпоху Мэйдзи к конце девятнадцатого века, но она была далеко не полной и не окончательной. Настоящая реформа прошла лишь после Второй мировой войны — когда средний размер наделов был уменьшен до трех гектаров, начало активно развиваться частное сельское хозяйство.
На мой взгляд, именно это стало главным фактором, который выделяет эти страны среди других государств Азии, где ничего подобного не было. Понятно, что Китай пошел вообще по противоположному пути — коллективизации и создания коммун, хотя и в Китае в 1979 году реформы началась именно с сельского хозяйства. Власти понимали, насколько эффективна эта мера. Но в то время, про которое мы говорим, полномасштабная и эффективная земельная реформа была проведена только в этих трех странах — Японии, Южной Корее и на Тайване, это действительно уникальная черта.
— А второе отличие?
— Второй важный элемент — развитие финансовой системы, что в развивающихся странах обычно означает банковскую систему. Она здесь является самым главным инструментом, бизнес зависит от банков больше, чем от биржи или других финансовых институтов. Традиционный подход к банковской системе заключается в том, что она оценивается исключительно с точки зрения ее эффективности в консолидации финансовых ресурсов общества. Это, безусловно, важный момент, но мне кажется, что главное все же в другом. В Японии, Южной Корее и на Тайване удалось избежать того, что я называю bank capture — захват банков крупными компаниями. Хотя при этом банковская система развивалась по-разному. В Японии банки были преимущественно частными, но доля каждого акционера не превышала пяти процентов, на Тайване и в Южной Корее больше была роль государства. То, что удалось избежать появления «карманных» банков, стало важным фактором, поддержавшим экономический рост в этих странах.
Вообще, «карманные» банки — это огромная проблема. Вы видели это в России в девяностых годах, когда олигархи фактически контролировали банковскую систему, почти все они создали свои империи именно на основе «карманного» ф
Результаты модернизаций с опорой на доходы от экспорта нефти весьма различаются от страны к стране. Некоторые добились впечатляющего прогресса исключительно на нефти (Норвегия, после открытия североморских месторождений) или опираясь на нее (Канада и Британия). В других государствах нефть создала основу для заметного улучшения уровня жизни и диверсификации экономики, хотя и не обеспечила полноценного превращения в развитые страны (так произошло в Малайзии, арабских государствах Персидского залива — например, ОАЭ или Саудовской Аравии). А в третьих государствах нефть серьезно не изменила траектории экономического развития (Мексика и Венесуэла как находились на средней ступени развития сто лет назад, так и находятся на ней сегодня). Зачастую же открытие нефтяных месторождений привело к катастрофическим последствиям: скажем, Нигерия или Ангола пережили десятилетия разрушительных гражданских войн и до сих пор являются странами, где коррупция одна из самых высоких.
О проблеме «нефтяного проклятия» экономисты говорят уже давно, еще с середины ХХ века, когда стало ясно, что в ряде стран нефтяное изобилие приводит к стагнации, а иногда — к экономическому спаду.
Из всех примеров нефтяных модернизаций наиболее примечательны для России опыт Венесуэлы и Мексики. Эти страны обладают крупными запасами нефти и газа и являются заметными производителями и экспортерами. Но кроме нефти и газа обе страны имеют довольно диверсифицированную структуру экономики (по сравнению, скажем, с Нигерией или Саудовской Аравией) и находятся на среднем уровне развития. Обе страны долгое время демонстрировали неплохие показатели развития и высокие темпы роста, оставив в далеком прошлом гражданские войны, революции и диктатуры каудильо.
О наличии нефти в Венесуэле было известно еще до начала европейской колонизации. Местные индейцы использовали нефть для изготовления смолы, которой конопатили лодки каноэ, а также для изготовления факелов. Несмотря на это, первые буровые вышки в Венесуэле появились лишь в 1910-х годах, когда бум производства автомобилей в США привел к появлению серьезного спроса.
В 1908 году президентом Венесуэлы стал Хуан Висенте Гомес, который в течение нескольких последующих лет выдал концессии на разведку и добычу нефти. Большинство нефтяных концессий было выдано его близким друзьям, которые, в свою очередь, передали их иностранным нефтяным компаниям (включая Caribbean Petroleum, которая позже вошла в состав Royal Dutch/Shell). Первое крупное месторождение, Мене-Гранде, было обнаружено в 1914 году, что привело к настоящему буму: в Венесуэлу устремились иностранные нефтяные компании, которые принесли с собой капитал и технологии. Уже три года спустя в разных регионах страны были обнаружены крупные месторождения, на которых началась добыча нефти. К 1918 году нефть попала в список экспортных статей Венесуэлы — здесь был построен первый терминал для экспорта в Соединенные Штаты.
К 1929 году Венесуэла оказалась на втором месте по добыче нефти в мир
В 1909 году в порту Буэнос-Айреса царило такое же столпотворение, как на рейдах Нью-Йорка. С берегов Ла-Платы в Европу отправлялись рефрижераторы с аргентинским мясом и сухогрузы с зерном, а с прибывающих пароходов на берег сходили тысячи новых мигрантов. Итальянцы, испанцы, украинцы, венгры, евреи, немцы и прочие выходцы из Европы искали новой жизни в Новом Свете.
За первые два десятилетия ХХ века в Аргентину прибыл миллион европейских мигрантов. Причина такого притока проста: сто лет назад Аргентина была одной из десяти самых богатых стран, а ее просторные прерии нуждались в новых рабочих руках. ВВП на душу населения в Аргентине в начале XX века вдвое превышал итальянский и был выше французского; Соединенным Штатам, другому ключевому направлению европейской миграции, Аргентина уступала по этому показателю лишь 20%. В страну шел гигантский поток иностранных инвестиций, аргентинский экспорт составлял 7% от общемирового.
Сегодня, сто лет спустя, Аргентина такими результатами похвастаться уже не может. По ВВП на душу населения в 2008 году страна занимала 80-е место, показывая примерно одинаковый уровень доходов с Малайзией, Мексикой, Чили, Габоном, Ботсваной и Венесуэлой. В Буэнос-Айресе до сих пор свежи воспоминания об экономическом кризисе 1998–2002 годов, который привел к дефолту по национальному долгу, масштабным демонстрациям и даже беспорядкам в столице. Тогда многие решили вспомнить о своих корнях — после дефолта сотни тысяч аргентинцев приняли гражданство европейских государств (в основном Италии, Испании и Германии), чтобы покинуть страну.
По мнению итальянского экономиста Вито Танзи, более сорока лет проработавшего в МВФ с латиноамериканскими государствами, Аргентина — единственная в современной истории страна, осуществившая «модернизацию наоборот». Если сто лет назад большинство экономистов считали ее развитым государством, то в последние полвека она уверенно относится к развивающимся. Более того, она потеряла лидерство даже в своем регионе. Так, соседняя Чили обогнала Аргентину по уровням доходов и стабильности развития, а Бразилия, хоть она и беднее, превратилась в ключевого игрока на мировой экономической арене.
С момента получения независимости от Испании в 1816 году и до середины 1870-х Аргентина была задворками мировой экономики. Молодое государство зависело от экспорта шерсти и кожи — как от источника валютных поступлений и как от генератора внутристрановых доходов.
Но после 1875 года два важных технологических изменения сделали возможными перемены в структуре экономики. Во-первых, благодаря широкому применению паровых двигателей в судоходстве перевозки товаров в Европу стали быстрыми и безопасными, что открыло Аргентине новый рынок сбыта зерна. Во-вторых, появление холодильников сделало возможным экспорт не только непортящегося сельскохозяйственного сырья, но и мяса. Пшеница и говядина в сочетании с серьезными иностранными инвестициями (прежде всего из Британии и Франции) обеспечили начало экономического бума.
С 1
Последнюю китайскую модернизацию, стартовавшую с реформ Дэн Сяопина тридцать лет назад, хвалят все. Гигантская крестьянская, недоиндустриализированная страна нашла в себе силы и мудрость совершить гигантский скачок в развитии, став сегодня второй экономикой мира.
Китайский успех уже кажется нам недостижимым. Он заставляет беспокоиться и более развитые страны. «На протяжении четырех тысяч лет предшествующей истории Япония была периферийным государством для Китая, за исключением лишь одного последнего века, — пишет Кеничи Омае, японский гуру менеджмента, как его называют, в изданной в Японии в 2002 году книге “Влияние Китая”. — В будущем Япония станет для Китая тем же, чем Канада является для США, Австрия — для Германии и Ирландия — для Британии».
Трудность, однако, в том, что у победы, как известно, всегда много родителей, так что почти все экономисты пытаются доказать, что головокружительный успех Китая подтверждает именно их теории. Большинство так или иначе признает, что не только рынок, но и правительство внесло свой вклад в экономический успех, в частности путем проведения экспортно ориентированной промышленной политики, то есть создания налоговых, кредитных, таможенных и прочих преференций отраслям и предприятиям, нацеленным на внешние рынки. Но дальше начинаются разногласия.
Одни говорят, что китайские бюрократы просто правильно угадали, в каком направлении идет рынок, и лишь подталкивали и ускоряли это движение. Другие, напротив, считают, что успех связан с поддержкой отраслей, которые рыночная конкуренция уничтожила бы, не будь господдержки, так что потребности в продукции этих отраслей сегодня удовлетворялись бы за счет импорта.
Надо ли поддерживать отдельные отрасли и если да, то какие и как, чтобы получить китайский результат?
Собственно говоря, феномен экономического чуда — быстрого роста в течение двух десятилетий и более — в послевоенный период практически всегда был связан с повышением доли инвестиций и экспорта в ВВП и практически никогда — с низким уровнем таможенной защиты. Именно протекционистские страны быстрее всех увеличивали долю экспорта в ВВП и становились «драконами» и «тиграми», тогда как страны, практиковавшие свободную торговлю, так и не удивили мир ни быстрым увеличением экспорта, ни высокими темпами роста.
История Китая дает, пожалуй, самый яркий пример того, что открытость не гарантирует быстрого роста. Проиграв опиумные войны в 40–50-х годах XIX столетия, Китай был вынужден подписать кабальные договоры, открывшие порты страны для иностранной торговли, предоставившие иностранцам экстерриториальные права и зафиксировавшие таможенные пошлины на пятипроцентном уровне. Вот уж когда наступила полная глобализация и свобода торговли. Даже опиум, который англичане производили в Индии, в Китае стал продавался без ограничений по требованию англичан, не имевших других конкурентоспособных товаров для оплаты чая, импортируемого из Китая.
С того момента Китай сто лет вкушал плоды политики экономической либе
