Двадцатилетняя институция

Максим Соколов
15 марта 2010, 00:00

Институт полновластного президентства оказался столь преобладающим на большей части послесоветской территории, что вчуже могло бы появиться желание считать его имманентно присущим политической культуре всех этих осколков империи. Между тем присущим или не присущим, но формально этот институт был учрежден всего лишь двадцать лет назад, когда 15 марта 1990 г. М. С. Горбачев стал первым и последним президентом СССР.

Строго рассуждая, система власти в СССР вообще плохо вписывалась в какие-либо конституционные категории. Тот факт, что до мая 1941 г. И. В. Сталин не занимал никаких руководящих постов в государстве и, обладая необъятной властью, формально был лишь партийным секретарем по общим вопросам, свидетельствует, сколь презренны все конституции. Советские, по крайней мере. Конституция по сути своей есть документ, устанавливающий, что правитель (-ство) делать не вправе, тогда как вождь — это тот, кто вправе делать все, что захочет; если не вправе, то какой же он вождь?

Тем не менее, если ставить задачу во что бы то ни стало вогнать властную конструкцию в привычные западные лекала, обращая внимание на сугубо формальные признаки, получится, что советская система в период от Ленина до Хрущева в большей мере изображала парламентскую республику, а после Хрущева — президентскую. Для периода 1918–1964 гг. было все же более нормальным, когда вождь делался предсовнаркома/премьером, а всесоюзный староста (как бы советский президент) был откровенно церемониальной фигурой навроде президента Третьей республики. Очевидно, сказывалась традиция, роднившая Победоносцева, Ленина и Бухарина, для которых демократическая республика — это par excellence современная им Франция. Соответственно, взявшись рисовать декорацию, в СССР рисовали нечто вроде бы парижское, а иностранцы, желающие вестернизировать образ, называли вождя русским премьером.

Традиция вгонять в континентальные лекала стала отмирать при Брежневе, когда возобладало лекало американское. Вероятно, в силу того, что именно заокеанская президентская республика стала по умолчанию образцом буржуазного государства, тем более что на кого же было равняться одной сверхдержаве, как не на другую сверхдержаву. Сдвиг, наметившийся еще тогда, когда свергнувший Хрущева Брежнев не стал подбирать себе премьерское звание, стал полностью очевидным в 1977 г., когда генсек стал советским президентом. Это было очевидное новшество, чтобы державец полумира пожелал стать дедушкой Калининым, но потребности протокола склоняли к тому, чтобы подписываться конституционным титулом, каковым звание генсека не являлось. Единственным же достойным званием к той поре стало представляться только звание советского президента. Так в советском декоративном искусстве произошел полный закат Европы.

Американофильство перестроечной поры этот закат дополнительно усугубило, решительно склоняя граждан к обратному переводу слова «председатель» на язык первоисточника. Не успели в мае 1989 г. на I Съезде народных депутатов СССР избрать М. С. Горбачева председателем Верховного Совета СССР, как его прямо со съездовской трибуны стали именовать «господин президент». Причем явно имея в виду не главу коллегиального органа (см. «президент бундестага»), но вкладывая в то иной, высший смысл. Опять же и проельцинская агитация (причем не только до учреждения соответствующего поста, но даже еще и до избрания его народным депутатом РСФСР) гласила: «И теперь тебя, я знаю, не сломить, не запугать, // Президентом всей России мы поможем тебе стать». Тождество «верховный начальник = президент» стало само собой разумеющимся.

Но к началу 1990 г. М. С. Горбачева уже мало занимали эти тонкости титулования, хотя они были для него только приятными. Начался тот период, когда конституция перестала быть предметом декоративного искусства, вдруг обретя самое жизненное практическое значение. И неправы были те, кто, узнав о спешном созыве III съезда, имеющего произвести Михаила Сергеевича в президенты, цитировал: «Хочу быть владычицей морскою». Пушкинской старухе и в звании царицы было неплохо и безопасно, лишь дурной нрав побуждал ее к дальнейшим пожеланиям. Не то с М. С. Горбачевым. По мере разворачивания процессов и внутрипартийная, и советская демократия служила для него все более серьезным предметом беспокойства.

В формальном отношении избавиться от генсека всегда (в том числе при Сталине) было чрезвычайно просто. Внеочередной пленум ЦК решает кадровый вопрос — и готово. И это была не только теория. В октябре 1964 г. пленум собрался и покончил с Хрущевым. При оглядке перестройщиков на судьбу идейного предшественника мысль о внезапном пленуме была для них постоянным кошмаром. Но сказав «а», легко сказать и «б». В рамках советской демократии ничто формально не препятствовало тому, чтобы совет любого уровня в любой момент снял председателя (который всего лишь primus inter pares) и выбрал себе другого. Не американский импичмент. Необходимость заслониться хотя бы бумажной броней ощущалась как острейшая. Институт президентства, оказывающийся автономной от советов ветвью власти и защищенный усложненной процедурой отрешения, представлялся такой броней за неимением лучшей.

Президенту СССР это все равно не помогло, потому что упразднение самого СССР было тем обстоятельством неодолимой силы, от которого никакой бумагой не загородишься. Но более удачливые диадохи очень быстро восприняли конституционную логику М. С. Горбачева. Всемерное и неуклонное укрепление президентуры стало на длительный срок всеобщим увлечением, порождая чувство, что всегда так было и как же иначе.

Более пятнадцати лет Россия тут развивалась вполне в общем русле, покуда победительное шествие президентуры не было прервано руководством РФ, создавшим нынешнюю конструкцию — столь химерическую, что уже и президентурой-то не назовешь. Что будет с дальнейшим шествием, мы поймем, когда консульская инновация 2008 года прояснится в чье-то единовластие.