О недооценке публики

Александр Привалов
научный редактор журнала "Эксперт"
5 апреля 2010, 00:00

Многим наблюдателям не понравилось поведение больших федеральных телеканалов после взрывов в московском метро: и первое сообщение о терактах дали очень неспешно, и отвели новости подобающее место лишь спустя несколько часов, и ничуть не изменили рекламно-развлекательной сетки. Поскольку, например, «Россия 24» и EuroNews, доступные многим отечественным зрителям, начали рассказывать о трагедии сразу и рассказывали подробно, такая скрытность выглядит совсем уж странной. Не хочу здесь гадать о её настоящих причинах, поскольку в ней, помимо заметной бестактности, заключалась и некая польза: меньше прозвучало во всех отношениях лишних слов. Во многих более оперативных СМИ, не говоря уж о вольных просторах рунета, лишних слов хватало — на мой вкус, даже с большим избытком.

Ведь собственно информации о взрывах было (и остаётся) совсем немного; увеличивая пространство, отводимое событию, редакция увеличивает долю комментариев и репортажей более или менее вокруг события. Тут-то и начинаются вопросы вкуса, ума и такта. Один из самых первых репортажей вбросил в оборот этих чёртовых «таксистов», пытающихся нагреть руки на транспортном ступоре. Были такие? Ещё бы! — только скорее не «таксисты», каковых в городе полтора человека, а «бомбилы»; в самые плотные стаи эти орлы сбиваются в аэропортах и на вокзалах, но есть они везде. Наверняка слетелись и туда, где сотни людей искали возможность хоть как-то уехать от вставшего метро. Весть о наглецах, требующих три тысячи рублей за три километра, прозвучала очень вовремя: поражённая публика ловила каждую деталь случившегося, и про «таксистов» запомнили все — сам Святейший патриарх, говоря о постигшем нас несчастье, их упомянул. Но помимо этих лихих ребят там же и тогда же множество людей бесплатно, махнув рукой на собственные дела, развозили незнакомых им сограждан. И по канонам профессии, и просто по совести даже самый поспешный профессиональный репортаж должен был бы упомянуть и тех, и этих. У наших же репортёров сразу поместились только «те». Про бескорыстно подвозивших нам тоже стали сообщать, но попозже и, видимо, не так ярко — уже никому не запомнилось. Да, это не самый значимый пример, но он достаточно характерен — и вот вам более значимый.

В первые же часы после взрывов зазвучали разговоры о том, что над Москвой и даже над всей Россией нависла страшная и почти неотвратимая опасность: погромы, направленные против лиц не той, какой надо, национальности; что уже есть много случаев избиения таких людей — и вот-вот эти случаи сольются в единый кошмар. Профессиональные медиа, заговорившие об этом, ещё держались в каких-то рамках, вольный рунет рамками себя не утруждал. Спору нет, межнациональная рознь вещь скверная, а погром — так просто ужасная; бороться с такими угрозами, малы они или велики, — святое дело; но в данном случае всё-таки перед нами феерическая бестактность, если не провокация. Москва ни разу не дала повода обвинять себя ни в погроме, ни в готовности к нему — ни после взрыва домов, ни после «Норд-Оста», никогда. Да, у нас, как и в других городах, есть и скинхеды, и преступления на почве национальной вражды, но всё это было и остаётся сугубой маргинальщиной. Если будем вести себя минимально разумно, ею и останется. Заговаривать о ксенофобии москвичей как о страшнейшей угрозе — в ту минуту, когда ещё никто не ручался, что серия взрывов в метро закончилась, — это всё-таки сильно чересчур. Обуздать свою ксенофобию призывались не взрывающие, а взрываемые. Примеров гнусных деяний, грозящих слиться в погром, приводились считаные, но бесконечно повторяемые единицы, причём иные из примеров были явно фальшивыми. В призывах противостать ксенофобии самым наивным образом сочетались речи о том, что терроризм не имеет национальности, — и о том, что слово «погром» во всех языках мира заимствовано из русского. Перечисленное очень не ново, но в день страшной гибели нескольких десятков людей и общего шока всё это выглядело совсем уж скверно.

Что ж, сограждане, мы, конечно, не подарок («Мы малодушны, мы коварны, / Бесстыдны, злы, неблагодарны» — и т. п.); но и со всем тем мы чуть лучше, чем о нас думают многие наши массмедиа и — не знаю, самая ли большая, но — самая гордая собой часть становящегося гражданского общества. Мы не готовим погромов. Мы не вышли вечером в понедельник на улицы столицы в миллионной траурной демонстрации, как случилось бы в Мадриде или в Риме, но мы уже несколько дней тысячами приходим на злосчастные станции «красной» линии метро и заваливаем их цветами. С нами ещё можно иметь дело.

Понятно, что не в сетевых Глашатаях Общественной Совести суть — пусть себе думают что хотят. Но ведь и власть расценивает зрелость и дееспособность публики много ниже, чем следовало бы. Странная заминка федерального ТВ в понедельник — лишь мимолётная тому иллюстрация; сейчас налицо иллюстрация поважнее. Я говорю о радикальной реформе всей бюджетной сферы. Сначала её хотели протолкнуть молча и молниеносно (см. «О готовящейся бомбе», № 10). Но до лиц, принимающих решения, как-то докричались: мол, что же вы делаете? — и второе чтение соответствующего законопроекта, намеченное на 19 марта, не состоялось. С тех пор без лишнего шума прорабатывались какие-то поправки; второе чтение, кажется, назначено на 7 апреля (см. "Редкие пятна на карте страны", стр. 50). Надеюсь, оно и 7-го не состоится — ничего за три недели серьёзно улучшить было нельзя; не обойтись без публичного обсуждения предлагаемых мер. Правительство такого обсуждения не хочет, потому что не верит в наличие (вне самого себя) людей, понимающих необходимость принципиальной перекройки всей системы финансирования социалки. Правительство ошибается: такие люди есть, и трезвомыслия им не занимать, и идеи, как решить вопрос в интересах не одного Минфина, а всей страны, у них имеются. В режиме «хватай мешки, вокзал отходит: в бюджете-2011 мы уже заложили нужную нам экономию» эти идеи реализовать, конечно же, нельзя. Что ж — значит, надо притормозить. Страна важнее одного бюджета.