Политика проходит, соседи остаются

19 апреля 2010, 00:00

Катынь стала символом двух польских трагедий. И если о первой мы можем судить лишь по архивным документам и памяти пожилых уже детей, которые, как Анджей Вайда, так и не дождались своих отцов, то вторая произошла на наших глазах, почти в прямом эфире.

Катастрофа президентского борта Республики Польша под Смоленском заставила современников, не видевших своими глазами Вторую мировую, почувствовать, что такое национальная трагедия для целой страны. Еще она показывает, что трагедия не всегда предполагает наличие виноватых. Иногда судьба или Провидение просто оказываются очень жестоки и к людям, и к народам.

В последние дни было сказано много слов о том, что Россия повела себя так, как от нее не ожидали: искренне соболезновала соседям, оказывала любую возможную помощь родственникам и близким погибших в авиакатастрофе под Смоленском. Слышать это было странно. Как мы должны были себя повести? Мы, кому так хорошо знакома трагичность истории и у кого — как ни странно это было бы слышать нашим восточноевропейским соседям — так много поводов почувствовать себя ее, истории, жертвой.

Сейчас уже никто не помнит, какие политические разногласия были между Владимиром Путиным и Лехом Качиньским. Уравнивающая и умиряющая сила смоленской трагедии такова, что все прежние политические рассуждения на исторической почве, что антипольские, что антироссийские, кажутся шелухой. Боль пройдет, и, возможно, мы вновь начнем относиться к этим рассуждениям с большей серьезностью, чем они того заслуживают. Но тот трагический опыт, который мы получили в последние дни, поможет нам отделять зерна от плевел.

Восточная Европа, не исключая и нас, в последние два десятилетия, если угодно, проживает заново свою историю межвоенного времени. Строительство наций, поиски героев и злодеев в недавней истории, новое переживание этнических и культурных различий. Лех Качиньский был не одинок в своем желании вернуться в историю и кое-что там подправить. По крайней мере, отклик эта его политика находила и в Германии, и на Украине, и в последние годы в России. История стала пространством для сведения счетов и возведения идеологических и политических конструкций, далеких от реальной жизни, но привлекательных своей простотой и эмоциональной заряженностью.

И если чему-то и может научить история с авиакатастрофой под Смоленском, так это тому, что исторические споры неплохо бы держать подальше от актуальной политики. Чрезмерное педалирование исторических обид и претензий в любую эпоху было чревато тем, что призраки прошлого восстанут и соберут новую кровавую жатву.

Изоляция исторической дискуссии от текущей политики в действительности обогащает и историю, и политику. Историю — потому что у профессиональных исследователей пропадает нужда вести себя за рабочим столом, как в окопе. Политику — потому что на смену ослепляющему чувству собственной правоты приходят понимание и сочувствие.

Переживание общей боли учит не поддаваться однозначным и одномерным трактовкам. Возможно ли подчинить некоей единой схеме отношение России к Польше в последние, скажем, двести лет? «Славянские ль ручьи сольются в русском море, оно ль иссякнет — вот вопрос» — 1830 год, Александр Пушкин. «В великом славянском мире должна быть и русская стихия, и стихия польская. Историческая распря изжита и кончилась, начинается эпоха примирения и единения» — 1917 год, Николай Бердяев. Оба взгляда в большой мере обусловлены современной им политической конъюнктурой. Это не к тому что взгляды малоценны, а к тому, что конъюнктуре свойственно меняться.

Поэтому самые главные слова, что звучат в последние дни и в России, и в Польше: грош нам цена, если мы и после Смоленска не сможем найти путей к историческому примирению.