Кустурица из Палестины

Михаил Эдельштейн
26 апреля 2010, 00:00

Пятый роман израильского прозаика Меира Шалева — это грандиозная сага о том, как великая любовь превращается в великую ненависть, а богатыри становятся карликами

Патриарх семьи Йофе по прозвищу Апупа пронес свою жену Амуму на спине через всю страну Израиля, а она пальцем указывала ему, куда идти. И на том месте, где она сказала: «Здесь» Апупа основал семейное гнездо Йофов: разбил двор, огородил его забором, построил дом. За сто лет тут выросли четыре поколения этой семьи, у каждого члена которой своя причуда. Вот тетя Рахель — после того как погиб ее жених (а случилось это давным-давно), она не может спать одна, и к ней по очереди посылают всех совершеннолетних мужчин семьи. Вот другая тетя, Пнина, — муж запер ее в специально построенном доме и выпускает на улицу лишь по ночам, чтобы солнечные лучи не испортили ее невероятную красоту. Вот муж Пнины Арон — он целыми днями строит свой подземный город на случай непредвиденной и неминуемой катастрофы. Вот Хана, мать повествователя, — она убежденная вегетарианка и озабочена лишь тем, чтобы белки, не дай бог, не встретились в тарелке с углеводами, а всех невегетарианцев ненавидит. Вот Гирш Ландау, скрипач, — он вообще-то не член семьи, но чудак не хуже любого Йофе. Вот рассказчик — он всю жизнь любит женщину, которая шестнадцатью годами старше его: когда-то она спасла его из огня, стала ему второй матерью и любовницей, но была за эту связь изгнана с позором из деревни.

Увы, Шалев сочинил сказку с несчастливым концом. Апупа отнял у Пнины незаконнорожденного ребенка, отрекся от другой дочери, Батии, влюбившейся в немецкого поселенца из соседней деревни, и Амума возненавидела своего мужа. Праматерь рода положила остаток дней на то, чтобы навсегда лишить семью мира и покоя, и преуспела в этом. Жизнь продолжается, чудаки рождают чудаков, и они еще способны на сильные чувства, мании, филии и фобии — но вместо счастья в их доме поселились беспокойство и тоска.

Все это нанизано на всегдашний мотив Шалева — противопоставление величественного, почти библейского мира первопоселенцев современной жизни, более комфортной, но изрядно измельчавшей. В «Фонтанелле» это умаление мира воплощено в очевидной метафоре: богатырь Апупа, человек огромного роста и невероятной силы, после изгнания дочери и смерти жены начинает стремительно уменьшаться, пока не съеживается до размеров младенца, проводящего остаток дней в инкубаторе, некогда построенном для недоношенного ребенка Пнины.

Народ, приехавший на землю Израиля чуть больше ста лет назад, оказался, по сути, народом без своего фольклора — многочисленные песни и притчи, привезенные первыми иммигрантами из диаспоры, имели мало отношения к новым условиям существования. И Шалев, ровесник государства Израиль, родившийся в 1948 году и, конечно, не заставший времена первой и второй алии, предпринял попытку в одиночку создать такой фольклор, мифологизировать ушедшую эпоху первопоселенцев. Его героям не нужны имена собственные — им, как в старинных сагах, достаточно было бы нарицательных: Красавица, Великан, Беглянка, Влюбленный…

В то же время Шалев — писатель вполне современный. Конечно, он пишет героический эпос, но эпос с изрядной примесью лирики. Его герои не только совершают подвиги, в основном они любят и страдают. Причем делают это так интенсивно, что порой кажется: еще немного, и драма сорвется в мелодраму, сага превратится в сериал. От подобной метаморфозы Шалева спасает прежде всего чувство юмора, выделяющее его из довольно длинного ряда ему подобных авторов.

Критики, писавшие о Шалеве, перебрали, кажется, всех возможных кандидатов на роль его литературного прародителя: он похож на Гоголя, нет, на Мелвилла и Стейнбека; это «израильский Маркес», нет, «израильский Павич»… На самом деле в Шалеве, как и в любом «магическом реалисте» с выраженным библейским началом, можно разглядеть и Гоголя, и Стейнбека, и Булгакова, и много кого еще. Но если уж искать ему аналог за пределами Израиля, то это будут не Маркес и не Павич, а скорее Эмир Кустурица — даром что он не писатель, а режиссер. Даже странно, что автор «Черной кошки, белого кота» еще не попытался экранизировать «Русский роман» или какую-то другую книгу Шалева — чудаковатые и в то же время монументальные персонажи израильского прозаика как нельзя лучше вписались бы в карнавальные гротески Кустурицы.

Если принять эту параллель, то «Фонтанелла» больше всего напоминает «Завет» — последнюю на сегодня полнометражную художественную картину боснийского гения. «Завет» — это фильм для поклонников Кустурицы. Он почти целиком состоит из самоповторов, однако это вовсе не делает его хуже, а, напротив, наполняет благосклонного зрителя тем чувством, которое поэт назвал «выпуклой радостью узнаванья». Кустурица вообще никогда не стремился к внешнему разнообразию — он придумал свою вселенную и описывает ее с разных сторон, лишь слегка меняя аранжировки и переходя от минора к мажору и обратно. То же и Шалев. Из романа в роман он говорит все об одном и том же, не слишком обновляя арсенал приемов. Прилежному читателю его книг все персонажи «Фонтанеллы» покажутся старыми знакомыми, а все извивы сюжета — предсказуемыми. Но это вовсе не значит, что роман плох. Наоборот, в «Фонтанелле» писатель собрал все компоненты своего мира воедино с исчерпывающей полнотой. Если человек хочет понять, что такое Шалев, для первого знакомства ему следует порекомендовать именно эту книгу.