Война в контексте истории

Сергей Худиев
26 апреля 2010, 00:00

C точки зрения Священного Писания то, что Бог дарует победу, никак не противоречит тому, что воины сражались, а труженики тыла их снабжали

Уникальная особенность библейского Откровения, наложившая глубокую печать на всю европейскую цивилизацию, — его историчность. Бог Библии есть Бог, действующий в истории и наделяющий историю нравственным и искупительным смыслом. Неудивительно, что значительную часть Библии составляют исторические хроники.

Такой библейский взгляд на историю был усвоен и христианскими народами, в частности русским. Это не было простым подражанием библейским авторам, но вытекало из христианской картины мира, в которой Бог действует внутри человеческой истории, направляя ее к предначертанной Им цели: от Сотворения через Падение и Искупление — к осуществлению окончательного замысла Божия, когда «не будут делать зла и вреда на всей святой горе Моей, ибо земля будет наполнена ведением Господа, как воды наполняют море» (Ис.11: 6–9).

В рамках этой картины мира события истории являются частью грандиозной симфонии мироздания, ее иногда грозными и пугающими, иногда трагическими, иногда ликующими аккордами. Наша история, таким образом, как и история библейских времен, обладает смыслом, преподает уроки, над содержанием которых нам следует размышлять.

Этот взгляд на историю глубоко запечатлелся в нашей культуре и оказывает влияние даже на людей неверующих: в истории усматривается глубокий смысл, ее изучение рассматривается как предмет бесспорной важности, а память о ее событиях — как нравственный долг. История — это то, что делает нас теми, кто мы есть, народом, разделяющим общие победы и общие трагедии, общий язык и общие символы, общие привязанности и общие обязательства. Поэтому сегодня мы и обращаемся к отечественной истории, и особенно истории Великой Отечественной войны.

Начнем с вопроса, который в последнее время ставят все более настойчиво: а стоит ли вообще уделять такое внимание давно завершившейся войне? Ее ужасы все дальше уходят в прошлое, людей, которые их помнят, остается все меньше, стоит ли искусственно поддерживать выцветающие воспоминания? Многим кажется отталкивающим дух национальной гордости и даже милитаризма, который они усматривают в празднике 9 Мая. Кому-то этот день мешает признать безусловным торжеством память о преступлениях сталинского режима.

С православной точки зрения мы можем ответить вполне определенно: мы должны помнить. Рефрен «помни... помни... помни...», проходящий через всю Библию, относится и к событиям постбиблейской истории. Тогда, в те страшные годы, речь не шла о том, будет ли Россия великой державой, велика ли будет ее территория, речь не шла о национальной гордости или даже национальной независимости, — речь шла о самом существовании нашей страны. Россия существует, потому что наши деды и прадеды сражались и победили. Мы сами существуем, существуют наша страна, наш язык, наша культура, поскольку тогда Гитлер был разбит — ценой неимоверных страданий, жертв, героизма, отчаянной борьбы и изнурительного труда.

Поэтому мы с глубочайшим почтением вспоминаем тех, кто воевал за нас, тех, кто пал, и тех, кто выжил, и возносим молитвы об упокоении всех погибших.

Однако взгляд христианский отличается от взгляда мирского, и нередко между светским и церковным восприятием истории возникает напряжение. Это напряжение чувствуется уже при чтении Библии. Иногда о Писании говорят как о «древнееврейском эпосе». Хотя элементы эпоса в Библии и есть, в целом это неверно — Библия разительно отличается от эпоса. В эпосе мы видим могучих, победительных героев, исполненных силы и славы, народ воспевает себя и своих богатырей, эпос полон гордости и нередко — национального самолюбования. Библия, напротив, показывает героев священной истории живыми людьми, со своими слабостями и недостатками, падениями и грехами. Писание далеко и от восхваления народа — пророки много говорят о его грехах, повлекших за собой те или иные исторические катастрофы. Поэтому христианский взгляд на войну включает в себя благодарность к тем, кто сражался и победил, но включает и осознание того, что сделало такое суровое испытание неизбежным. Просматривая хронику того времени, трудно не испытывать чувства какого-то неправдоподобия: то, что происходило в то время, было слишком безумным, слишком иррациональным, слишком гротескным, чтобы происходить на самом деле, — но тем не менее происходило. Как так получилось, что целые народы оказались во власти самого мрачного безумия? Каким образом культурнейшая нация мира, народ Баха, Канта, Гете, совратилась в невероятное варварство? Каким образом в нашей собственной стране утвердилась антихристианская тирания?

ХХ век унаследовал от XIX веру в прогресс, разум, человеческую добродетель. Наивный, восторженный сциентизм полагал, что вооруженный наукой, порвавший со «средневековыми догмами» человек скоро устроит на земле дивное царство свободы и разума. Путь человечества казался вполне очевидным: от мрачных веков невежества, варварства и фанатизма — к светлому будущему, где наука ответит на все вопросы и решит все проблемы. Первый удар по этой вере нанесла Первая мировая война, когда просвещенные европейские нации, призванные нести культуру, цивилизацию и право всему остальному человечеству, погрузились в вакханалию взаимного истребления, в ходе которого вся довоенная политическая система рухнула.

Этот удар, однако, вовсе не погубил светскую веру — напротив, ХХ век стал веком светских идеологий, светских «благовестий» и светских «спасителей». Смотря черно-белую хронику того времени, нельзя не изумиться тому, как европейские диктаторы открыто пародировали библейские, мессианские образы. В документальном фильме Лени Рифеншталь «Триумф воли» Гитлер прилетает на самолете, буквально грядет в облаках, чтобы спуститься на землю, где толпы людей, сияющих от счастья, рвутся лицезреть его. Маленький человечек с крысиным лицом, истерический и фальшивый в каждом жесте, постоянно восклицающий «я-я-я!», совершил, добился, осчастливил сограждан, посрамил врагов — и огромные массы людей приветствуют его как какое-то живое божество. Культ, окружавший Сталина, Муссолини или восточноевропейских диктаторов помельче, был похожим — и повсюду люди восхваляли чудовищных злодеев как своих господ и спасителей, премудрых вождей, преисполненных великой доброты и справедливости. Стало ли человечество с тех пор мудрее?

Святейший Патриарх Кирилл сказал, что «теми великими потерями, которые понес наш народ в войне с фашистами, он тем самым искупил богоотступничество во времена большевиков». У многих эти слова вызвали неприятие; между тем связь между большевистским переворотом и приходом нацистов к власти очевидна. В последнем свободно избранном рейхстаге (законодательном собрании Веймарской республики) 15 процентов мест занимали коммунисты, 33 — нацисты, те и другие на заседаниях горланили, одни — «Интернационал», другие — «Хорста Весселя», рейхстаг был неработоспособен. Немцы боялись коммунистической революции и того, что за ней неизбежно бы последовало — коллективизации, экспроприации, репрессий, — и поставили на нацистов, как на зло еще неизвестное. Если бы не страх перед коммунистами, Гитлер не смог бы прийти к власти.

Люди, которые пытаются оправдывать коммунистический режим тем, что, если бы не Сталин, мы бы не выиграли войну, обычно упускают из виду, что, если бы не Сталин, нам, вероятно, не пришлось бы ее вести.

Именно воинствующе безбожной идео­логии, совратившей наших предков, мы и обязаны всеми бедствиями ХХ века: и голодом, и междоусобной бранью, и нашествием иноплеменных. Это урок, который необходимо извлечь. Обещание светлого будущего, мира, свободного от несправедливости и эксплуатации, обещание, увлекшее множество людей, обернулось кошмаром.

Это должно научить нас с осторожностью относиться к обещаниям светлого будущего, к проектам дивного нового мира, отрицающим христианские основания нашей цивилизации.

Это особенно важно, поскольку в наше время многие склонны вести себя так, будто ХХ века не было, его социальные эксперименты не были поставлены, его идеи не были воплощены в реальность. «Представьте себе мир без религии», — восклицает британский атеист Ричард Докинз, полагая, что это будет значительно лучший мир, и часть нашей интеллигенции подхватывает его идеи с таким же восторгом, с каким сто лет назад интеллигенция подхватывала идеи Бюхнера и Молешотта. Но нам нет нужды представлять себе такой мир — многие из нас в нем родились и выросли. Мы уже разрывали до основания старый мир и строили новый, мы уже отвергали религиозные предрассудки ради единственно научного мировоззрения, мы уже устремлялись к берегам Утопии — и нам стоит помнить, что у нас получилось.

В годы войны Россия оказалась ближе всего к тому, чтобы навсегда исчезнуть с карты мира — но не исчезла. Как об этом сказал Патриарх, «многие специалисты в области военного дела говорили, что враг был настолько хорошо организован, вооружен, превосходил нас по всем возможностям, что наша победа не может восприниматься иначе, как чудо».

Кто-то увидел в этом умаление подвига наших воинов, но это просто результат недоразумения — с точки зрения Священного Писания то, что Бог дарует победу, никак не противоречит тому, что воины сражались, а труженики тыла их снабжали. Беда в том, что критики Патриарха находятся настолько вне контекста христианской культуры и христианского мировосприятия, что просто не понимают, что он имел в виду. Промысл Божий действует не вне и помимо людей, но через них.

Другая тема, возникающая в общественном сознании в связи с войной, — тема Власова и всех тех, кто сотрудничал с нацистами. Некоторые находят таким людям оправдания, говоря, что они выступили не против России, но против безбожного и бесчеловечного большевизма. Здесь нам стоит заметить, что в человеческих поступках есть объективная и субъективная сторона; или, говоря по-другому, мы должны разделять личность и поступок. Субъективно многие люди в СССР (и многие беженцы из него) имели самые веские основания ненавидеть Сталина и на его фоне рассматривать любую антисталинскую силу как освободительную. Это сейчас нам очевидно, кто такой был Гитлер, — тогда, особенно поначалу, это могло быть неясно. Попав в плен, многие могли столкнуться с перспективой неизбежной голодной смерти и вступить в антисоветские вооруженные формирования, чтобы выжить. В любом случае, эти люди жили, страдали и умирали в страшное время, и нам лучше предоставить судить их Богу.

Однако есть объективная сторона поступков. Дурное дело, совершенное под давлением невыносимых обстоятельств или под влиянием заблуждения, ложных надежд и ожиданий, не перестает быть дурным. Человека можно пожалеть, ему можно искать извинений и смягчающих обстоятельств; оправдывать сам поступок — значит отсюда, из нашей безопасности, признавать его приемлемым. А то, что сделал Власов и иже с ним, — неприемлемо. Они перешли на сторону врага, который вовсе не думал освобождать Россию от большевизма, а думал ее уничтожить, врага, уже развернувшего геноцид на оккупированных территориях, врага, который, как ни трудно было в это поверить, был еще хуже большевиков.

Объективно их поступок был предательством — не по отношению к Сталину, а по отношению ко всем тем людям, которых нацисты пришли убивать в видах расчистки «жизненного пространства» для «высшей расы». Поэтому помолиться об упокоении душ этих людей, жертв страшной исторической трагедии, можно и нужно. А вот пытаться обелять то, что они сделали, — нет.

Но нам стоит поразмыслить: для чего Россия была спасена? Какую ответственность это накладывает на нас? Как человек, избежавший смерти, оглядывается на свою жизнь и задается вопросом, почему и для чего мне была дарована жизнь, так и нам, как народу, стоит задуматься об этом. Были ли мы спасены для того, чтобы уверовать в какую-нибудь очередную безбожную утопию, в какой-нибудь очередной вариант «светской веры», или, настрадавшись от своих и чужих секуляристких идеологий, нам стоит обратиться к реальности бытия Божия?