Друзья народа

Максим Соколов
24 мая 2010, 00:00

Внезапно вспыхнувшая любовь нашей общественности к шахтерам скорее есть форма не столько приязни и сочувствия к горнорабочим, сколько крайней неприязни к властям, для каковой неприязни любое лыко годится в строку. Что труд шахтера вообще тяжел и опасен, что катастрофы на шахтах случаются регулярно, что, наконец, по своим геологическим особенностям шахты Кузбасса особо опасны, было известно всегда, и сочувствие к этому отряду рабочего класса можно было являть всегда. Создается впечатление, что явилось оно не в результате человеколюбивого сопереживания, сколько от радостного «Вот оно! Вот оно!», тем более что тезис о соединении либеральной фронды с массовым рабочим движением уже тридцать лет — со времен польской «Солидарности» — почитается залогом успеха в сокрушении власти. Катастрофа на шахте «Распадская» и надежда на шахтерские волнения вновь чрезвычайно оживили эту идеологему.

Это при том, что саму идеологему надлежит воспринимать cum grano salis. Сама по себе идея соединить либеральное освободительство (как показывает пример Владимира Ильича, можно и нелиберальное) с рабочим движением не оригинальна и восходит к универсальной схеме «слепой безногого везет». У рабочих есть сила, а у нас правильная идеология; вооружив ею рабочие массы (под нашим началом, разумеется), мы всех победим. Желание въехать в рай на чужом горбу свойственно человеческой природе, а кто будет использоваться в качестве искомой силы — это уже по обстоятельствам. Например, аббат Сийес, желая сковырнуть Директорию, указывал, что «нам нужна одна голова и одна шпага». Общим же свойством таких рассуждений является убежденность говорящего в том, что обладатель головы — это он сам, а шпага в лице генерала Буонапарте или же сила в лице сознательных смелых рабочих — они станут исполнять указания головы, и все будет как надо.

Не столь уж редко это кончается разочарованием. Избранные на роль орудия при голове вдруг приходят к выводу, что голова у них, собственно, и своя есть, а желающий оплодотворить их передовой идеологией (и попутно над ними поначальствовать) может идти подалее. См. опыт того же аббата Сийеса. Но в нашем случае дело вряд ли даже дойдет до полемики с пролетарскими лидерами насчет того, кто голова, а кто шпага. Неудача подстерегает ранее.

Опыт «Солидарности», затем вроде бы подтвержденный шахтерским движением в СССР (кузбасские и воркутинские стачкомы времен угара перестройки, внесшие хотя и не решающую, но весомую лепту в крах советского режима), столь соблазнителен, что желающие победить посредством соединения социализма (т. е. либерализма; да, впрочем, «-изм» может быть любой) с рабочим движением не обращают внимания на то, что рабочее движение иногда представляет немалую потенциальную силу, а иногда и не представляет. Причем речь даже не о субъективном факторе (степень организованности, наличие признанных вожаков), хотя и он, несомненно, важен. Потенциал рабочего движения объективно обусловлен типом политического и хозяйственного устройства, которое может быть более или менее уязвимо для попыток давления на него силой сознательных рабочих.

Реальный социализм в этом отношении был уязвим до чрезвычайности. Рабочее движение самим фактом своего существования било по системообразующему мифу о государстве трудящихся, общенародной собственности и отсутствию классовых противоречий (тем более антагонистических) при социализме. Если имеет место государство трудящихся — тем более построенное с великими борьбами и страданиями, да и в построенном виде не лишенное, мягко говоря, сильных недостатков, — то против кого борются эти трудящиеся? против самих себя? Если классовые противоречия все-таки есть («При капитализме имеет место эксплуатация человека человеком, а при социализме наоборот»), напрашивается вопрос: за что боролись? Вся коммунизмодицея куда-то оседает. Не случайно советские газеты в тех случаях, когда невозможно было скрыть факт забастовок в странах социализма, прибегали к мучительным эвфемизмам — «перерывы в работе», «волынки» etc. Миф должно было оберегать любой ценой; когда же в ходе перестройки оберегать перестали, крах идеологии дополнительно ускорился.

Но кроме идеологии было еще и плановое социалистическое хозяйство. Сама идея Госплана — в том, чтобы детально расписать, кто, где, кому и сколько чего производит, и всякий сбой — какова бы ни была его причина — немедленно шел по всей цепочке хозяйственного механизма, ибо сманеврировать, заменив недостачу, было до чрезвычайности трудно. См. историю распада межхозяйственных связей в СССР, когда с выпадением одного завода, снабжавшего всю страну, выпадали и те, кого он снабжал комплектующими. Маневр с импортом был крайне затруднен неконвертируемостью валюты, монополией внешней торговли и общей установкой социализма на автаркию. Поэтому любая стачка была крайне опасна для плановой экономики. Попутно заметим, что и рыночные хозяйства XIX — начала XX в., основывавшиеся прежде всего на национальном, а не глобальном рынке, тоже имели ограниченную возможность маневра, что и способствовало большим успехам рабочего движения в ту эпоху.

Хороши были реформы последнего двадцатилетия или нехороши, но одно очевидно: идеологии государства трудящихся больше нет. То, что капиталист есть кровосос, всем понятно, и потому стачка ничье сознание не потрясет. Что такое автаркия, все давно забыли, валюта конвертируема, а глобализация чрезвычайно умножила возможности ресурсного маневра. Взять антрепренера (и уж тем более всю страну) за глотку тут способны разве что работники монопольных отраслей (транспорт, коммунхоз, энергетика) — иным отрядам рабочего класса это очень сложно. В этом смысле «Солидарность» 1980 г. есть такой тип аналогии, который называется «ложные друзья переводчика». К добру или к худу, но все слишком сильно изменилось.

Хотя, конечно, все меняется на свете, но неизменна мечта о повторении великого успеха, когда «Полюбили сгоряча // Русские рабочие // Троцкого и Ильича, // И все такое прочее». Или, как пелось в юбилейном хорале, «Ленин всегда живой, Ленин всегда с тобой».