Легкость консюмеризма

Марина Новикова
24 мая 2010, 00:00

В арт-пространстве ЦУМа открылась выставка самого ироничного художника Франции Бертрана Лавье, при виде работ которого западный зритель заходится в припадке смеха, а русский думает, что пришла пора полностью сменить меблировку и в доме, и в офисе

Вслед за Жан-Марком Бустамантом, ретроспектива которого проходила в марте-апреле в фонде «Екатерина», в Москву привезли выставку Aftermoon («Послелуние») Бертрана Лавье — еще одного художника, звезда которого взошла в 1970-е. То, что в рамках Года Франции показывают ретроспективы художников одного поколения, вовсе не случайно. Лавье, Бустамант, Клод Левек и Аннет Мессаже (выставки которых откроются в июне) — дети мая 1968 года, революционных событий, которые имели самые серьезные последствия для Франции. За студенческими волнениями в Париже последовала всеобщая забастовка, кризис правительства и отставка президента Шарля де Голля. Новая власть положила начало не только новой социальной политике, но череде культурных преобразований. В начале 1970-х начал выходить один из самых влиятельных сегодня художественных журналов Artpress во главе с Катрин Милле, известной и как автор нашумевшего романа «Сексуальная жизнь Катрин М». В 1977 году открылся Центр Жоржа Помпиду, вокруг которого сразу же сгруппировались молодые интеллектуалы, а чуть позже по всей Франции по его образу и подобию начали возводиться музеи и центры современного искусства. Тогда же, в конце 1970-х, правительство, озабоченное тем, что большинство знаковых работ французских художников первой половины XX века осело в частных и, что особенно ранило французское самолюбие, зарубежных собраниях, основало национальный фонд современного искусства — одно из самых значительных сегодня собраний в мире. Стараниями чиновников почва для расцвета национального современного искусства была подготовлена, и он не заставил себя ждать.

Впрочем, на фоне своего поколения Бертран Лавье всегда выделялся легкостью мысли и жизнерадостностью. Типичный французский бонвиван, ироничный и остроумный, любитель дорогих машин, сигар, ресторанов, знаток вин и поклонник женщин, Лавье живет и, главное, работает так, как будто вдохновение «не обречено задыхаться в поту» и тем более обнажать душевные метания автора (чего не скажешь, к примеру, о работах Аннет Мессаже).

Большинство работ Лавье выполнены в полном соответствии с одним из самых популярных и часто цитируемых лозунгов сюрреализма «Красота — это случайная встреча швейной машинки и зонтика на анатомическом столе». Современное прочтение этого сюжета — морозильная камера, на которую художник водрузил спроектированный по эскизам Сальвадора Дали диван в виде чувственных губ актрисы Мэй Уэст. Типичный дадаистский юмор «форм, становящихся формой», не вызывает непонимания у западного зрителя, знакомого с историей модернизма и концепцией ready made (готового объекта). Другое дело мы. Московский зритель на выставке Лавье может почувствовать некоторый дискомфорт. Почему нагромождение мебели (пусть даже в таких немыслимых вариациях) является искусством? Уверена, что этот фундаментальный для всей современной культуры вопрос прозвучит здесь не раз. Но все встает на свои места, если представить себя не на одном из этажей храма консюмеризма, а в музее будущего, где уже на полных правах ценного артефакта будет выставлено то, что сегодня для нас является лишь предметами обихода и меблировки. Впрочем, Лавье, более разборчивый, чем изобретатель ready made Марсель Дюшан, выставивший в 1913 году колесо в компании с табуреткой, а в 1917 году знаменитый писсуар, музеефицирует не только банальные предметы, но и иконы современного дизайна. Среди излюбленных персонажей художника — стул из красного пластика, созданный в 1960 году культовым дизайнером Вернером Пантоном, или кресло в виде человеческого эмбриона Марка Ньюсона. Музей как таковой, хранилище артефактов и фабрика смыслов, вообще одна из излюбленных тем художника. Так, еще в 1980-е Лавье начал работать над проектом Walt Disney Productions, в котором воспроизвел объекты из Музея современного искусства из комикса о Микки-Маусе 1947 года.

 pic_text1 Фото из архива пресс-службы
Фото из архива пресс-службы

Впрочем, Лавье вовсе не так прост, как кажется на первый взгляд. Он типичный универсальный гений, который не ограничивается какой-нибудь одной техникой или формой самовыражения. Он живописец, скульптор, фотограф, мастер инсталляций, композитор и даже диджей. К тому же большинство его произведений отсылает к той или иной главе искусства XX века, к работам патриархов модернизма и современного искусства — Марселю Дюшану, Энди Уорхолу, Классу Ольденбургу и многим другим. Удивительно, но при недюжинной художественной эрудиции Бертран Лавье — самоучка. Его университеты — школа садово-паркового искусства в Версале и витрина галереи Даниэля Темплона, мимо которой будущий художник проходил каждый день.

В конце 1970-х — начале 1980-х Лавье, переосмыслив концепцию ready made, находит один из своих оригинальных художественных приемов. С тех пор визитной карточкой художника становятся раскрашенные объекты. Рояль, автомобиль, холодильник, лестница или сифон для жидкостей, покрытые толстым слоем краски, с прорисовкой самых мельчайших деталей. Раскрасив первый объект, Лавье предложил свою версию ответа на еще один фундаментальный для современного искусства вопрос: чем сегодня являются скульптура и живопись и что вообще в наше время всеобщей апроприации заслуживает определения «произведение искусства»? Но при этом сделал так, что этот предмет не потерял и своей функциональности. Иметь в коллекции произведение Лавье, как, к примеру, покрытый толстым слоем краски огнетушитель, стало не только престижно, но и рационально — в случае пожара с его помощью можно будет спасти всю коллекцию.

Впрочем, вдохновляет Лавье не только история искусств. Так, один из объектов на московской выставке — оболочка огромного воздушного шара — оммаж американской кантри-певице и обладательнице бюста восьмого размера Долли Партон. Интересно, догадаются ли российские феминистки, что грубым balloon (шарами) брутальные американские мужчины называют женские сиськи? И что будет, если догадаются?