Лауреат «Золотой пальмовой ветви» Апичатпонг Вирасетакун: «Кино — это машина времени»

Антон Долин
31 мая 2010, 00:00

— Для начала: откуда взялось прозвище Джо?

— Осталось со времен моего обучения в Чикаго. Там никто настоящего имени выговорить не мог, а у меня уменьшительное — Джои. Так меня и прозвали Джо. Я уж привык.

— Тогда — к фильму. Вы уже привыкли к обалдевшим физиономиям критиков, выходящих из зала?

— А я их не видел! Я после премьеры «Дядюшки Бунми» сразу на вечеринку пошел, а там одни друзья. Всем понравилось!

— Что для вас — идеальная реакция на фильм?

— Каждый скажет, что хочет, чтобы его похвалили. Но мне, вообще-то, интереснее картины, вызывающие противоречивые реакции. Я не только о своих фильмах говорю. Если одни свистят, а другие аплодируют — ничего лучше не надо. Я и людям не доверяю, если у них полно друзей и нет врагов. Если вы сильная личность, у вас должны быть враги.

— Смех в зале вас не раздражает?

— Пусть смеются, пусть плачут! В этом магия кино. Я только рад. Фильм закончен, и после этого он живет своей жизнью. Кто бы что о нем ни сказал, я не обижусь. Кино — молодое искусство, ему всего сто лет. Надо дать ему развиваться самостоятельно. А фильм должен уметь защититься без моей помощи. Некоторые поймут все, другие испытают какие-то чувства… Я, как режиссер, должен уважать зрителя.

— Вы для европейцев и американцев загадочный азиат. Неужели ваши фильмы действительно не может понять тот, кто не знаком с таиландской культурой и мифологией?

— В той или иной степени любой зритель почувствует мое кино. Хотя никто не способен понять всего! Кроме меня самого. Кое-что поймут только мои соотечественники. На недавнем просмотре в зале раздался громкий смех — смеялся один зритель. Я сразу понял: наш человек. В то же время мои фильмы открыты для любых интерпретаций, и культурный бэкграунд тут ни при чем.

— Вы говорили, что «Дядюшка Бунми, способный вспомнить свои предыдущие жизни» — фильм о памяти. Какой именно памяти?

— Например, памяти о кинематографе моего детства. Я обожал комиксы, смотрел костюмные теледрамы, фильмы ужасов. В моей картине шесть частей по двадцать минут и в каждой — разные типы освещения и актерской игры, в память о фильмах, которые я смотрел в детстве. Документальный фильм, потом телевизионный разговорный фильм, потом «хоррор» и так далее. Несколько лет назад мне в руки попала книга о дядюшке Бунми — это реальный человек, с которым я, к сожалению, не был знаком и который действительно мог вспомнить свои прошлые инкарнации. Но когда я начал писать сценарий, то от книги ничего не осталось — она стала не первоисточником, а отправной точкой. Например, от почечной недостаточности умирал не Бунми, а мой отец. Я вспоминал его спальню, обеденный стол… Их вы видите в фильме.

— Трудно ли было снимать джунгли, особенно в темноте?

— Мы обходились без искусственного освещения и полностью зависели от солнечного света. Раз уж имитируешь старое кино, играй по правилам! Использовали разные хитроумные фильтры, но в старом стиле. В сцене с призраком мы могли бы воспользоваться компьютерной графикой, но решили обойтись обычным зеркалом, в классическом стиле.

— Последняя сцена фильма, в которой монах раздваивается, многих поставила в тупик.

— Мой фильм, среди прочего, о времени. Герои входят в джунгли и оказываются в другой эпохе — эпохе старинного кино. Джунгли — наш дом; дом из далекого прошлого. Они попадают в пещеру и попадают к истокам цивилизации; на стенах доисторические рисунки: кино — это машина времени! То же случается и в финале. Действие происходит в наше время, кажется почти документальным, но я хочу сказать очень простую вещь: реальности в кино не существует. Монах может сидеть дома у телевизора — или в баре, где поет караоке. Могла быть еще тысяча вариантов, и ни один не был бы единственно правдивым.

— Какие кинорежиссеры вам близки?

— На меня повлияли многие, но ведь и вы непременно будете меня с кем-то сравнивать. К тому же все мои фильмы разные, они друг на друга не похожи. Первое мое сильное впечатление от кинематографа — американское экспериментальное кино. Стэн Брекедж, Энди Уорхол. На меня повлиял не их стиль, а концепция: оказалось, что можно делать кино так же открыто и свободно, как рисовать картину. Это стало для меня откровением.

— А что скажете о Дэвиде Линче? Ваш новый фильм во многом на него похож.

— Спасибо за комплимент! Стыдно, но «Внутреннюю империю» я пока не посмотрел. Линч в моих глазах недостижимая высота, однако я не чувствую себя к нему близким. Мне ближе Цай Мин-Лянь или художественные приемы Марселя Дюшана.

— Таиландская цензура атаковала ваш предыдущий фильм. С этим не будет проблем?

— Трудно предсказать. Власти в нашей стране очень консервативны. Но андеграунд в Таиланде меня поддерживает, и мы постоянно сражаемся за свободу самовыражения. Надеюсь, когда-нибудь одержим победу.

— Вы — человек современной культуры. А в реинкарнацию верите?

— Да нет, не верю. Сама идея мне нравится. Мне вообще буддизм близок, потому что это очень научная религия. Думаю, грядет научная революция, в ходе которой мы больше узнаем о реинкарнации. Так что увидимся в следующей жизни!