Вот такая интересненькая жизнь

Какие мы? Какова трудовая мотивация нашего человека? Научились ли мы планировать свое будущее? Об этом на телеканале «Эксперт ТВ» в программе «Угол зрения» научный редактор журнала «Эксперт» Александр Привалов беседовал с директором компании «Радость понимания» социологом Александром Новиковым

— Н

едавно известный предприниматель Михаил Прохоров высказался в том духе, что рабочая сила в России по сравнению с иностранной характеризуется низкой дисциплиной и невысоким качеством. Ваше исследование «Глобальные тренды в России» показывает, что мы какие-то атомизированные, деквалифицированные, читать мы разучиваемся, думать тоже. Что же происходит с человеческим капиталом в нашей стране?

— Мой опыт работы с различными иностранными коллегами и компаниями показывает: средний уровень нашего работника серьезно проседает и отличается от среднего уровня работника интернациональной компании. Или от неких принятых стандартов.

— С чем это, на ваш взгляд, связано?

— Это связано с тремя причинами. Первая, самая сложная, — это низкий уровень мотивации наших людей. Иными словами, людям не очень много нужно. Достигая определенного уровня дохода, например, человек успокаивается. Вторая — у нас попросту очень мало людей. На рынке труда практически отсутствует конкуренция. Как во времена дефицита можно было «выбросить» что угодно на рынок и это покупали, так сейчас покупают любого более или менее квалифицированного сотрудника. Причем за ту сумму, которая, скорее всего, интересует самого сотрудника, а не компанию. Выбора почти нет, и этим, сознательно или бессознательно, пользуются. Ну и третья причина — не самый блестящий менеджмент. Отсутствуют прописанные бизнес-процессы, зоны ответственности и полномочий, четкое описание работ. Когда это все работает, у людей и компаний в целом появляется возможность быть более эффективными. Отсутствие нужной структуры порой просто не позволяет нашим людям реализовать свой потенциал. А он очень высокий. И в этом смысле я оптимист. Я думаю, чаще всего речь идет не об отсутствии дисциплины, а о том, что, если дисциплины нет, значит, в ней нет особой потребности.

— А как обстоят дела с трудовой мотивацией у нашего человека? Опять-таки в сравнении с соседями.

— У многих живущих здесь людей готовность трудиться, что-то делать, несмотря на наличие проблем с мотивацией, достаточно высока. Во многих странах есть мотивация «чего-то добиться», и в самой этой фразе очень много заложено. Существует русский аналог «что-то сделать». Это абсолютно разные мотивации. У массы наших людей присутствует мотивация «что-то сделать». Мотив достижений тоже существует, но он не всегда связан с эффективностью, как ни странно. Большего добиваются те, кто планирует больше сделать, а не большего добиться. Амбициозность — это такая морковка, очень эффективная, но не для тяжелых и длинных дистанций.

— То, что вы говорите, наверное, не вполне универсально? В обществе чрезвычайно распространено желание найти хорошую работу, и при этом имеется в виду работа непыльная, которая не заставляет упираться и оставляет массу времени для того, чтобы… Для того чтобы что, кстати?

— Мы это называем концепцией интересненькой, свободненькой жизни.

— Вот-вот-вот. Это разве не превалирующая концепция?

— Она очень сильна. И, я считаю, это самое главное искушение сегодняшнего поколения в России. Потому что очень часто цели работы выдаются за ее содержание. И вообще жизнь в итоге локализуется в выходные дни, в хобби, в отпуск, и это очень большая проблема.

Когда люди выносят все смыслы своего существования во время, свободное от работы, — это разрушительно и для бизнеса, и для развития.

 pic_text1 Фото: Дмитрий Лыков
Фото: Дмитрий Лыков

— Отбыть как можно меньше времени на работе, поменьше в нее вложиться, душевно и физически, — это все понятно. Но куда несется энергия? Где люди выкладываются?

— Самое безопасное место — это, конечно, интернет. Он очень много времени занимает, хотя пенетрация пока еще не очень высока по сравнению с более, скажем так, электрифицированными странами. Еще люди стараются путешествовать, испытывать новые ощущения. Новые впечатления, новые страны — во многом это такая попытка унять жажду жизни. Русские очень много путешествуют, и количество денег, которые мы инвестируем в развлечения, в путешествия, очень велико. В этом смысле то, что мы тратим на образование, даже долгосрочные какие-то инвестиции, не сопоставимо с теми деньгами, которые мы готовы потратить на отдых.

— А не говорит ли это о том, что у нашего обобщенного, среднесоциальностатистического персонажа коротковат горизонт планирования?

— Коротковат. Мы действительно не имеем навыка планирования. И это, например, сказывается на нашем отношении к кредитам. Как правило, процессы планирования люди ограничивают завтрашним днем, отпуском, ближайшей учебой детей и так далее. Забавно, что чаще всего это выглядит не как планирование, скорее как мечта. Хотя, безусловно, подвижки в этом направлении уже есть. Отпуск, например, мы уже учимся планировать иногда даже почти за полгода, иногда за год. Многих не удивляют планы на три-четыре месяца. У кого-то сейчас встречи или поездки запланированы на октябрь, ноябрь. Это произошло буквально за последние три-четыре года. Горизонты немножко расширяются, и если говорить о тенденции, она хорошая.

Несознательная самоорганизация

— Есть еще одна тенденция, которая также освещалась в вашем исследовании: так называемая атомизация общества. Она у нас, по-видимому, зашла существенно дальше, чем в Европе или Америке. Почему? И как это будет развиваться дальше?

— Мне кажется, она немножко подглохнет. Сегодняшние пятнадцати-восемнадцатилетние уже не такие атомизированные, их способность к мирному сосуществованию с другими людьми выше, чем у нашего поколения.

— Полностью с вами согласен. Современные молодые люди более открытые, они больше сотрудничают друг с другом, но все же впечатление такое, что они открыто и активно сотрудничают только в своих маленьких компаниях.

— В своих компаниях, да. Намерения посотрудничать более широко, тем более по каким-то значимым общественным проблемам, пока нет. Но способность открываться и выкладываться в ситуации «не только для своих» развивается. Мне кажется, атомизация нашего поколения происходит из нескольких вещей. Первое: раньше у нас не было собственности, вдруг она появилась, и так хочется, чтобы она была только моя, чтобы все что угодно с ней делать. Во-вторых, у нас есть, на мой взгляд, очень тяжелая традиция неуважения правил, законов. Мы их воспринимаем не как формулу, которая поддерживает совместную жизнь, а как ограничение. И в этом смысле абсолютно разумны, например, правила дорожного движения. У нас же люди не понимают, что это придумано не для того, чтобы нас контролировать, а чтобы мы не поразбивались все. Когда люди слышат, что нельзя стеклить балконы, они считают, что их просто хотят ограничить, они искренне не понимают, что это не нужно делать, потому что дом становится некрасивым.

 pic_text2 Фото: Дмитрий Лыков
Фото: Дмитрий Лыков

— А в чем выражается затухание этой тенденции?

— Во-первых, для наших детей собственность не является таким фетишем — для них это уже некая социальная реальность, в которой они выросли. Во-вторых, они все-таки немножко по-другому смотрят на законы и правила сосуществования. У них есть опыт совместного существования в том же интернете, где многие демонстрируют готовность и способность открываться, быть прозрачными. Если навыки налаживания связей офлайн не будут утеряны, то, я думаю, это позволит людям спокойно есть за общим столом и не стесняться того, что кто-то смотрит за тем, как они там едят.

— Но за последние двадцать лет ничего заметного в области самоорганизации так и не произошло. Я не говорю даже о таких заметных, суперсложных в организации вещах, как политические партии.

— Нет, почему, мы в состоянии самоорганизоваться, когда угрожают нашей жизни, например, когда отнимают дома…

— Это вы про дружно вставших плечом к плечу жителей «Речника»?

— Не только. И Бутово, и «Речник», и история, когда погиб губернатор Евдокимов. Если помните, никто же не организовывал этих людей. Европейский университет пытались закрыть по а-ля пожарным соображениям, и никто не организовывал движение, просто студенты собрались и смогли отстоять университет сами.

— Из всех приведенных вами примеров, на мой взгляд, только история с участвовавшим в ДТП с Евдокимовым шофером, которого ни за что хотели посадить, говорит о каком-то более широком сплочении народа. Студенты уже были сплоченной компанией: они проводили вместе время, они же вместе и вышли. А тут ребята выехали с белыми ленточками по всей стране, никто особенно не организовывал. А что еще, кроме этой истории?

— Я сейчас говорю уже скорее не как социолог, а как человек. Невозможно создать структуру, некий механизм, который освободит нас от необходимости напрягаться и предпринимать какие-то усилия для того, чтобы самоорганизоваться. Например, я в Барселоне оказался в ситуации, когда толпу наших туристов просто отказались регистрировать и толпа начала двигаться в поисках места регистрации. Это был для меня пример очень хорошей самоорганизации перед лицом небольшой неприятности. Когда был теракт, люди смогли каким-то образом самоорганизоваться. Что-то делать, куда-то идти, не впадать в панику. Или, например, выступления в Петербурге против изменения фасадов домов. Абсолютно бескорыстное и самоорганизованное движение против разрушения города. Многие воспринимают это так, будто бы кто-то дал деньги, и даже не понимают, не верят в то, что люди способны к самоорганизации. Вопрос в том, что мы всегда подходим к какому-то пределу, когда надо на что-то решиться. И можно валить на кого угодно: на власть, которая не готова слышать, не готова никак реагировать. На самом деле она очень хорошо реагирует и все слышит. Просто мы должны сами сделать усилие. Последняя миля — она самая главная и самая дорогая.

Большего добиваются те, кто планирует больше сделать, а не большего добиться

Поменьше трезвости и длинных рассуждений

— Вот, кстати, о последней миле. Среди трендов, о которых в вашем исследовании говорится, совсем малоприятное — это тренд, не помню, как он у вас называется, опять как всегда, нерусским словом, про то, что люди совершенно разучаются думать, передоверяют свое личное вынесение суждений брендам.

— Да, речь идет о дифференциации. И это не российская тенденция, а общечеловеческая. Наблюдается общая неготовность самостоятельно думать и желание делегировать мыслительный процесс. Если говорить о брендах, то они просто освобождают нас от неких усилий, и это такой четкий, понятный сигнал, система навигации в сложном рынке. С брендами нам просто очень легко выбирать. Так же мы работаем и с прессой, и с людьми. И мы просто не в состоянии воспринимать речь без привязки к тому, кто это говорит.

— Живой человек не может не учитывать, кто говорит. Это только в римском праве был принцип насчет того, что неважно, кто говорит, важно, что сказано. А живые-то люди всегда смотрят на лицо, естественно. Но вот когда это становится, на ваш взгляд, контрпродуктивно? Сами по себе эти бренды появились не вчера, они просто сравнительно недавно так называются, но сама по себе идея авторитетов, которым можно доверять не размышляя, безумно древняя. Когда этих авторитетов стало слишком много? Один в обуви, другой в штанах, третий в политике, четвертый в шоу. Когда их стало настолько много, что личная твоя мысль сквозь них не пробивается?

— Это случилось в момент самого зрелого и активного развития средств массовой информации. Когда люди получили доступ к этим средствам, к другим людям, тем же брендам. Количество денег, которое инвестируется в маркетинговые бюджеты, не сопоставимо с затратами на политический брендинг или пропагандистские кампании. И эта махина ведь построена таким образом, что вы не можете предъявить претензии. С политической партией или силой мы можем в чем-то не соглашаться. А все усилия маркетинга позиционируются как явления природы. И вы даже не можете это осмыслить. Для этого требуется очень высокая степень трезвости. Но даже если вы будете это понимать, вы все равно вынуждены включаться в эту игру, потому что есть, например, дресс-код. Мы должны одеваться соответственно. Нужно быть очень независимым и сильным, чтобы иметь возможность игнорировать правила и чтобы вас еще и принимали при этом.

 pic_text3 Фото: Дмитрий Лыков
Фото: Дмитрий Лыков

— С дресс-кодом совершенно очевидный пример. Хотя я боюсь, что главная беда — в ментальных дресс-кодах, которые навязываются гораздо более эффективно, но менее заметно. Правильно ли я понимаю, что из этого следует очевидное всем, кто так или иначе имеет дело с текстами, снижение способности у читателей понимать длинные рассуждения?

— Да. Такая линия тоже отмечается. Мы это называем опять нерусским словом «снек-культура» — когда все сжимается до такого размера, что все это удобно прожевать и съесть. И статья в идеале должна быть тоже такой: вы должны ее прочитать на компьютере, но ни в коем случае не пролистывать. Если эсэмэска, то должна умещаться на одном экране. Соответственно, нужно отдавать себе отчет, что когда мы размышляем письменно и получается плотный, насыщенный текст, то часть аудитории, увеличивающаяся с каждым годом, не будет в состоянии его прочитать. Чтобы изъясняться с ней, лучше всего использовать, короткие и совершенно ясные сообщения. А еще лучше — привлекательные, оригинальные картинки, схемы, а также слоганы и логотипы.