Маленькая суверенная демократия в центре Европы

Александр Механик
обозреватель журнала «Эксперт»
19 июля 2010, 00:00

Венгерские политологи считают: к власти в стране пришли люди, которые собираются изменить политический строй по лекалам, напоминающим российские

Разразившийся в Европе долговой кризис показал, что Венгрия — одна из наиболее уязвимых стран ЕС. Проблемы оказались настолько серьезны, что вызвали трансформацию политического строя.

В апреле в Венгрии состоялись парламентские выборы, кардинально изменившие политическую карту страны. Социалисты, наследники Венгерской социалистической рабочей партии (коммунистов), правившие с небольшим перерывом с 1994 года, потерпели сокрушительное поражение: их представительство в парламенте сократилось со 190 мест до 59. К власти пришла коалиция правых консерваторов и евроскептиков ФИДЕС (Венгерский гражданский союз) и Христианско-демократической народной партии, получившая в парламенте 263 места, то есть конституционное большинство. 47 мандатов у Партии за лучшую Венгрию, считающуюся неофашистской. Союзники социалистов — Партия свободных демократов, и Венгерский демократический форум, наследники венгерских диссидентов советских времен, — вообще не попали в парламент. Фактически выборы 2010 года подвели черту под первым этапом постсоветской истории страны.

ФИДЕС не первый раз приходит к власти: она правила с 1998-го по 2002 год. Эта партия возникла в 1988 году и называлась тогда Альянсом молодых демократов. Когда лидеры стали людьми солидными, свою партию они в 1995 году переименовали в Венгерский гражданский союз, сохранив при этом аббревиатуру ФИДЕС. Как раз в годы своего первого пребывания у власти Союз совершил резкий идеологический разворот, превратившись из либеральной партии в правоконсервативную, а его члены, ранее бывшие евроэнтузиастами, стали евроскептиками.

Правление Социалистической партии после 2002 года проходило достаточно успешно, что позволило ей остаться у власти и после выборов 2006-го. Но именно 2006 год ознаменовался чередой скандалов и ростом противоречий между социально-либеральной коалицией, находившейся у власти, и правоконсервативной оппозицией. Ситуация обострилась после обнародования аудиозаписи с высказываниями премьер-министра социалиста Ференца Дюрчаня: премьер признавал, что экономическая политика Венгрии была «самой тупой в Европе», а краха избежать удалось случайно — лишь благодаря «провидению, обилию денежных средств в мировой экономике и сотням уловок». «Мы врали — по утрам, по вечерам и по ночам», — признавался Дюрчань. А уже через день после этих откровений в Венгрии начались массовые выступления, в основном сторонников правых партий, вылившиеся в уличные беспорядки, в ходе которых пострадало не менее 150 человек. Выступления продолжались две недели. Их результатом стало резкое падение популярности социалистов, обернувшееся их поражением на выборах.

Но дело, конечно, не в признаниях бывшего премьера, а в той политике шоковых реформ, которую он проводил. Экономия госсредств, завышенный курс национальной валюты, приватизация — все эти меры были нацелены на присоединение Венгрии к зоне евро, но привели к резкому росту безработицы и к краху значительной части венгерской экономики, в недавнем прошлом считавшейся образцом для других стран социалистического лагеря. Ситуация усугубилась с началом мирового кризиса. Венгрия наряду с Грецией стала рассматриваться как слабое звено Евросоюза.

В 2009 году издательство «Новое литературное обозрение» выпустило сборник статей группы известных венгерских политологов под тревожным названием «Холодная гражданская война», рецензия на который была опубликована в нашем журнале (см. «Раскол гуляша», «Эксперт» № 37 за 2009 год). Авторы сборника утверждали, что каждые четыре года в Венгрии избирают политический строй, и предсказывали, что на этот раз произойдет крах либеральной модели политического режима. В июне этого года группа авторов «Холодной гражданской войны» — Чаба Гомбар, Ласло Лендел и Акош Силади — побывала в России, корреспондент «Эксперта» встретился с ними. Естественно, беседу мы начали с вопроса: какой строй Венгрия избрала на этот раз?

 

Акош Силади: Придется отвечать за свои слова. Действительно, после выборов лидер победившей партии Виктор Орбан в первом же выступлении заявил, и с тех пор это неоднократно повторял, что в Венгрии в результате выборов произошла революция и венгерский избиратель дал поручение победившей партии изменить политический строй. Мы сделали вывод, говорит он, что та смена режима, которая произошла после падения коммунизма, была основана на системе элитарных компромиссов, в итоге приведших Венгрию к олигархической власти — и к катастрофе. Поэтому теперь необходимо уже по-настоящему радикально сменить политический режим. Холодная гражданская война, о которой мы писали в своей книге, закончилась, и закончилась она победой одной из сторон.

Но, по моему мнению, венгерский избиратель, благодаря которому партия-победитель — ФИДЕС — одержала сокрушительную победу, завоевав две трети мест в парламенте, совсем не хотел получить ту систему, которую ему теперь обещают победители. Ведь пока шла кампания, Орбан даже словом не обмолвился о том, что Венгрию ожидает революция. Безусловно, венгерский избиратель хотел, чтобы в стране закончились хаос и беспорядки, как раз и являвшиеся следствием этой холодной гражданской войны. Избиратель хотел твердого порядка, социальной безопасности, работы, защиты своих накоплений, но не революции.

— Что Орбан и его партия имеют в виду под революцией и сменой режима?

Чаба Гомбар: Главная идея всех предполагаемых изменений — концентрация и централизация управления. По планам победителей, в течение двух лет, скорее всего, будет изменена конституция. Судя по всему, один из возможных векторов изменений — переход от парламентской системы к президентской, с одновременным уменьшением влияния партий и парламента. Другой вариант — усиление роли премьер-министра в политической системе. Но главный вопрос конституционной реформы состоит в том, согласен ли нынешний премьер разделить с кем-нибудь власть, пусть даже символически. Кроме того, предполагается сократить состав парламента с 380 до 200 человек; наполовину уменьшается число депутатов в муниципальных собраниях; в правительстве вместо 14 министерств останется семь. Последняя новация, вообще говоря, противоречит опыту всех стран Евросоюза и уже затрудняет взаимодействие с ними.

 pic_text1 Фото: Александр Забрин
Фото: Александр Забрин

Ласло Лендел: Новый премьер, судя по его высказываниям, выделяет три приоритета своей политики — укрепление порядка, укрепление взаимоотношений с окружающими странами и укрепление христианских семейных ценностей.

Первого предполагается достигнуть через укрепление силовых структур. Второе обещание уже под вопросом. Только что парламент принял закон о двойном гражданстве для всех этнических венгров, независимо от того, где они проживают, который усугубляет конфликт со Словакией, и не только с ней. А насчет христианских семейных ценностей можно сказать, что секуляризация Венгрии началась еще во второй половине девятнадцатого века, и современные христиане не любят, когда правительство и власть заглядывают в их спальню.

— То, что вы описываете, в России назвали управляемой демократией...

А. С.: Скорее суверенной. В своем первом выступлении в качестве премьера Орбан сказал, что после выборов Венгрия — впервые после революции 1956 года, когда она на несколько дней обрела суверенитет, — снова стала суверенной. То есть страной, в суверенные демократические дела которой посторонние силы — Евросоюз, зарубежные финансовые фонды, Америка — не смогут вмешиваться. Потому что они, как было сказано, не знают, что нужно венгерскому народу.

— В девяностые годы один крупный американский политолог говорил мне в частной беседе, что именно американцы сыграли ключевую роль в создании партии ФИДЕС и активно поддержали ее.

Ч. Г.: Возможно, имелось в виду то, что в 1988 году, когда был создан ФИДЕС, Джордж Сорос, американский миллиардер венгерского происхождения, через свой фонд выдавал стипендии руководителям новой партии, чтобы они смогли побывать на Западе. Например, Орбан в течение полугода гостил в Оксфорде. Но тогда любой либерально настроенный интеллигент мог получить у Сороса стипендию. И это не означает, что он сыграл какую-то особую роль в становлении партии ФИДЕС. Хотя действительно тогда это была самая радикально-либеральная партия. Сегодняшний ФИДЕС — антипод тогдашнего.

— А почему так произошло?

А. С.: Было три причины. Во-первых, в начале девяностых у нас возникла еще одна, значительно более мощная, чем ФИДЕС, либеральная партия — Партия свободных демократов, которая вступила в коалицию с социалистами. И эта коалиция, придя к власти, заняла политическое пространство либерализма. ФИДЕС, находившемуся в оппозиции, дублировать правящую партию было бессмысленно. Во-вторых, в то время правая зона политического пространства в Венгрии оказалась свободной, и лидеры ФИДЕС решили занять ее. И в-третьих, их идеологический разворот от либерализма к национал-консерватизму опирался на разочарование в либеральных ценностях, которое возникло в то время у многих политиков, как, впрочем, и у значительной части населения. Разочарование стало следствием, как и в России, шоковой терапии, которую пережила Венгрия в середине девяностых.

— Это было циничное приспособление или искреннее изменение позиции?

Л. Л.: Я думаю, что лидерами партии руководил циничный политический расчет. Но в венгерском обществе, бесспорно, всегда были те, кто настроен консервативно, националистически и неофашистски, и в последнее время таких людей стало существенно больше. Появились партии еще более правые, более националистические, чем ФИДЕС. Можно сказать даже, что откровенно фашистские, вроде прошедшей в парламент Партии за лучшую Венгрию.

А. Ч.: Я позволю себе не согласиться с моим коллегой. Партия ФИДЕС с самого начала занимала позиции радикального либерализма. Но либерализма классического, либерализма девятнадцатого века. Не забудьте, что сегодня мы употребляем слово «либерализм» в совершенно другом, нежели в девятнадцатом или в начале двадцатого века, значении. Теперь под либерализмом скорее понимают неолиберализм. Не случайно идеология неолиберализма была поддержана у нас социалистами. С точки зрения либерализма классического неолиберализм — это глобализация, это отказ от суверенитета, это уничтожение всего, что есть национально-венгерского, это эксплуатация нации, то есть предательство национальных интересов.

 pic_text2 Фото: Александр Забрин
Фото: Александр Забрин

Лидеры ФИДЕС говорят именно об этом, о том, что никогда за всю свою историю Венгрия не была в такой глубокой пропасти, как теперь. Говорят, что Венгрия практически уничтожена. Но, как утверждает Орбан, на последних выборах венгерская нация сумела собрать последние духовные силы и встала с колен. Теперь Венгрию надо восстановить, и его правительство — это правительство национального спасения.

Однако надо понимать, что на фоне Партии за лучшую Венгрию, то есть партии популизма фашистского толка, имеющей сегодня широкое представительство в парламенте, партия ФИДЕС выглядит как умеренная, вполне европейская, как спасение Венгрии от фашистской крайности.

— Как же получилось, что едва ли не самая процветающая во всех отношениях социалистическая страна, витрина социализма, впала в значительно более глубокий кризис, чем та же Польша, которую в социалистические времена трудно было назвать социалистической витриной?

Л. Л.: Действительно, Венгрия и в экономическом, и в общественном, и в политическом смысле была впереди всех социалистических стран. В 1989 году именно Венгрия имела самые лучшие исходные позиции для вступления в ЕС. В 1999-м в Восточной Европе было три преуспевающие страны — Словения, Чехия и Венгрия. Но со второй половины девяностых в стране началось то, что мы и назвали холодной гражданской войной, когда от политики компромиссов политические партии перешли к конфронтации, к борьбе не на жизнь, а на смерть. Причем этот стиль конфронтации и взаимоуничтожения распространился и на экономику. В результате экономическая политика потеряла какие бы то ни было ориентиры, стала хаотичной. А борьба за избирателя приобрела черты необузданного популизма.

Вместо того чтобы выстраивать стратегию своего поведения в ЕС, в НАТО, по отношению к России, наш политический класс занимался внутренней борьбой, причем не только в политике, но и в экономике. Новое правительство не собирается отказываться от подобной практики. И этим мы отличаемся, скажем, от поляков. Тот же Лех Качиньский, политические взгляды которого были близки политическим взглядам Орбана, старался не вмешиваться в экономические и рыночные процессы.

— В чем истоки этой борьбы?

А. С.: Корни этого явления уходят в эпоху Яноша Кадара. Кадаровская система, хотя и негласно, была основана на компромиссах между разными социальными слоями и группами интересов. Кадар, может быть, единственный из социалистических лидеров провозгласил, что тот, кто не против нас, тот с нами. Он, вероятно, даже не знал, что это напоминает бухаринский лозунг. Кадаровский социализм вообще сильно походил на бухаринскую модель социализма двадцатых годов. Компромиссный характер режима позволил в конце восьмидесятых усадить за так называемый национальный круглый стол представителей государства, различных партий, в том числе тогдашних оппозиционеров, каких-то юристов, которые назначили себя представителями общества. Результатом стал первый общенациональный пакт о переходе к новой политической и экономической системе посредством правовых реформ. На этом круглом столе была представлена кадаровская элита и связанная с ней часть среднего класса.

Но оказалось, что за пределами этого компромисса остались те, кто не принадлежал к кадаровской элите, в том числе значительная часть среднего класса. И они почувствовали себя обделенными и политически, и экономически. Средний класс раздвоился. Обделенную политически и экономически часть среднего класса как раз и представляет партия ФИДЕС. И эти две части среднего класса вступили в бескомпромиссную борьбу, которая переросла в общественное противостояние, настолько сильное, что мы и назвали его холодной гражданской войной. Разрушались семьи, дружеские и профессиональные отношения. Люди в метро, в автобусах стали присматриваться к тому, кто и что читает, не скупясь на резкие комментарии. Это уже не имело ничего общего с интересами, а приобрело характер психоза.

— Не порождают ли все эти проблемы ностальгию по кадаровскому режиму?

Л. Л.: Ностальгия есть. Сильнее всего ей подвержены руководители предприятий, потому что они вспоминают те экономические возможности, которые были у нас при социализме. Правда, никто не знает, сможем ли мы вернуть их, насколько две суверенные демократии смогут найти общий язык. Не будет ли маленькая суверенная демократия вести себя вызывающе по отношению к большой суверенной демократии?

А. С.: Что касается партий, то у нас все крупные партии в какой-то мере кадаровские. Руководители ФИДЕС и руководители социалистов буквально соревнуются, кто больший кадарист.

— В последнее время в России много обсуждалась катынская трагедия. Для Польши это очень актуально. В отношениях России и Венгрии тоже было много, прямо скажем, не лучших страниц, начиная еще с революции 1848 года. Насколько это все актуально для Венгрии?

Л. Л.: Мой отец три года был в лагере для военнопленных. Я постоянно об этом слышал в детстве. Но у него не было какого-то отрицательного отношения к советским людям. Потом случился 1956 год, мне тогда было пять лет. Наверное, если бы меня тогда спросили об этом, я не сказал бы, что у нас нет обид. Но мой сын и мой внук об этом почти ничего не знают.

А те, кто чуть-чуть больше интересуется историей, знают, что в 1849 году, во время венгерского восстания, русская армия, участвовавшая в подавлении восстания, вела себя куда благороднее австрийской. Не случайно повстанцы сложили оружие перед русскими, а не перед австрийцами.

Ч. Г.: Мы значительно отличаемся в этом отношении от поляков или представителей балтийских стран. Несмотря на существовавшие конфликты, большинство венгров все-таки не думает, что Россия или Советская Россия были оккупантами. Несмотря на присутствие советских войск, не было и не осталось ощущения оккупации. Рядовой венгр не считает, что Россия хочет вернуться в политическом или военном смысле. Возможно, это связано с тем, что у нас разная история. Польша входила в состав Российской империи, а Венгрия — в состав Австро-Венгрии.