Декларация о намерениях

Юлия Попова
18 октября 2010, 00:00

После реконструкции открылся Московский Дом фотографии. Теперь он называется Мультимедиа Арт Музей и собирается показывать не только фотографию, но и современное искусство. Недаром для открытия была выбрана ретроспектива Fluxus — движения, участники которого придумали и переиграли едва ли не все мыслимые на современной арт-сцене роли

Только ленивый еще не сравнил пространство вновь открывшегося Дома фотографии с Музеем Гуггенхайма в Нью-Йорке. Все из-за белизны стен и отдаленно напоминающего спираль устройства лестниц, связывающих этажи. На самом деле новое здание отличается от Музея Райта не меньше, чем от старого Дома фотографии с его замысловатой планировкой, узкими лестницами и тесными залами. Теперь там высокий атриум, в который выходят расположенные в семь ярусов выставочные залы, по счастью, не закрученные, как в Музее Гуггенхайма, вдоль спирального пандуса, где ты никогда не можешь постоять на ровном месте, а расположенные один над другим. Они-то и связаны лестницами, которые заставляют вспоминать архитектуру Райта, что, впрочем, тут же забывается, как только начинаешь там перемещаться, поскольку работает это пространство совершенно по-другому: самым эффектным зрелищем является вертикаль атриума, подчеркнутая прозрачной лифтовой шахтой, но все самое главное, то есть экспозиционное пространство, подчинено протяженным горизонталям.

 pic_text1 Фото: Архив пресс-службы
Фото: Архив пресс-службы

Открытие отметили три выставки. Одна — из фондов Музея фотографии (фото начала ХХ века плюс советские хиты от Родченко до Ахломова), вторая — портреты Иосифа Бродского, сделанные Сергеем Берменьевым, настолько же скучные, насколько известные, третья выставка «Флюксус: поживем — увидим…» отмечает новое качество музея как центра мультимедийных и прочих современных искусств.

Cвоя война

Большая, отметившая второе рождение Дома фотографии ретроспектива движения «Флюксус» — вещь правильная по двум причинам. Во-первых, потому что это одно из немногих явлений, которые в России не слишком хорошо известны. Во-вторых, потому что может служить идеальным предисловием ко всем без исключения последующим выставкам современного искусства, которое теперь, как оказалось, тоже входит в сферу интересов музейного центра на Остоженке. Идеальным — потому что Fluxus, втянувшее в свою орбиту в разное время разных художников и музыкантов и пережившее свой пик в 60–70-е годы, продемонстрировало едва ли не весь набор жанров, ходов и манипуляций с предметами искусства, актуальными и по сей день.

 pic_text2 Фото: Архив пресс-службы
Фото: Архив пресс-службы

Но если история Fluxus начинается в 60-е, то все, что хотели сказать участники движения, было сформулировано еще в 1910–1920 годы Марселем Дюшаном и художниками-дадаистами. Dada тоже явление у нас не слишком известное. Оно зародилось в начале 1910-х и превратилось в движение в разгар Первой мировой войны. Собственная война dada велась с любыми сколько-нибудь традиционными представлениями об искусстве. Ну, например, с тем, что художник должен прозревать прекрасное в мире. Или что плодом деятельности художника должно быть произведение — картина, статуя или что угодно, что он сотворил, руководствуясь своим талантом и мастерством. Их же идея состояла в том, что любая вещь может стать произведением искусства, если ее объявить таковым. Чтобы эта мысль выразилась с наибольшей ясностью, Марсель Дюшан представлял в качестве своих произведений те предметы, которые не позволяли их заподозрить в принадлежности к каким-либо художественным сферам. В 1913 году он выставил велосипедное колесо (произведение было утрачено и тщательно воспроизведено в 1964-м), затем металлическую сушилку для бутылок, а в 1917 году — писсуар.

Дело было сделано, и художественные галереи наполнились молчаливыми и скрежещущими, недвижимыми и шевелящимися вещами. Различными псевдоприборами, которые двигались и производили звуки, предметами, специально собранными вместе, — то есть инсталляциями и ассамбляжами, а также штуками, которым трудно подобрать название. Вроде хрупких композиций, которые Курт Швиттерс собирал из дощечек, проволочек, фантиков, тесемочек и прочего мусора.

 pic_text3 Фото: Archivio Bonotto, Molvena, Italy
Фото: Archivio Bonotto, Molvena, Italy

Но итогом dada стал не новый класс предметов искусства, а идея о том, что искусство, по большому счету, может обойтись и вовсе без предметов, без особых материальных знаков деятельности художника. Что вместо предмета, объявленного произведением искусства, можно предъявить публике факт этого объявления. Иными словами, необязательно выставлять в галерее писсуар, можно выйти перед публикой и сказать: «Я объявляю писсуар произведением искусства» — или повесить табличку с соответствующей декларацией. Так появилось новое произведение под названием «жест художника».

Рояль на растерзание

Идеям, о которых идет речь, сегодня без малого сто лет. Не сказать, чтобы они были по-прежнему свежи, но к сегодняшнему актуальному искусству имеют прямое отношение. И не в последнюю очередь благодаря Fluxus, адепты которого довели многие идеи, порожденные тогда дадаистами, до логического конца. Во-первых, отрицание искусства как такового. Слова Франсиса Пикабиа: «Там, где появляется искусство, жизнь исчезает» среди девизов и нынешней выставки. Во-вторых, они окончательно превратили предмет в главного героя выставочного пространства. Оммажи dada встречаются то тут, то там. Самый очевидный — «Коллективная поэма-танец» Робера Филиу, состоящая из двух висящих на стене колес.

 pic_text4 Фото: Archivio Bonotto, Molvena, Italy
Фото: Archivio Bonotto, Molvena, Italy

Идею с жестом они превратили в акционизм, то есть отчасти продуманные, отчасти импровизированные мини-представления с участием тех же предметов или, скажем, природных объектов. В 50-е годы Бен Вотье подписывал ямы и водоемы на Лазурном Берегу, целую неделю сидел в витрине галереи One, играясь с разной домашней утварью. Он же в качестве оммажа Джорджу Мациюнасу, основателю Fluxus, преподносит «Фортепьяно» — старый инструмент с подсвечниками, неровно выкрашенный белой краской, с гвоздями, вбитыми в клавиши (впечатлительным смотреть не рекомендуется). Вообще, с музыкой у Fluxus особые отношения, которые установили Джон Кейдж и Эрик Сати, назвав музыкой то, что музыкой до той поры не являлось, и сделав ее частью того самого акционизма. Перформанс Филиппа Корнера Piano activities 1962 года заканчивался тем, что после исполнения музыки рояль разбирали на части и продавали их с молотка. После этого все акции, связанные с расчленением, разбиванием в щепки, публичным порубанием топором, при всей их намеренной радикальности и декларируемой беспрецедентности — не что иное, как подражание делам давно минувших дней. Сегодня участники Fluxus, среди которых, кстати сказать, была и Йоко Оно, недавно много появлявшаяся на экране из-за очередной годовщины Джона Леннона, могли бы сказать буквально обо всем, что происходит на художественной сцене: «Помнится, делали мы такое в одна тысяча девятьсот шестьдесят таком-то году». Так что «Поживем — увидим» — это проект и просветительский, и разоблачительный. После него показывать современное искусство будет сложно, зрителей будет преследовать чувство, что что-то в этом роде они уже видели.