Искрит

Покушение на Олега Кашина обнаружило опасную слабость несущих конструкций российского общества. Знаков подступающего политического кризиса уже много, и кажущаяся вялость происходящего не должна вводить в заблуждение

Олег Кашин был избит в ночь на 6 ноября у подъезда своего дома на Пятницкой улице в Москве. Попавшие в сеть видеозаписи нападения свидетельствуют: били, чтобы убить. Ждали именно его, спрятав кусок стальной трубы или арматуры в букете цветов. Проломленная голова, сломанные челюсти, голени, оторванная фаланга пальца — Олега спасли врачи.

Кашин — один из самых талантливых и известных репортеров в России, неизменно выбирающий острые темы. Он первым стал писать об акциях нацболов, обеспечив столь нужную им известность. Часть публики до сих пор не может простить ему опубликованный в «Эксперте» репортаж о трагедии рядового Андрея Сычева («В неестественной позе» в «Эксперте» № 5 от 6 февраля 2006 г.). Но Кашин никогда не переходит ту грань, которая отделяет репортера от политика или общественного деятеля. Он не пишет о Кавказе или о сделках, которые кто-то хотел бы скрыть. И работает в главной газете страны. Раньше все это считалось залогом безопасности.

От этой истории, как от брошенного в воду камня, расходятся круги. По Козьме Пруткову, за кругами полагается следить. И это занятие дает немало поводов для тревоги.

Версии с одной стороны

Новость о покушении на Кашина прошла в первых строках новостных выпусков федеральных телеканалов. Очевидно, что это было политическое решение — Кремль хотел захватить информационную инициативу. Но это не удалось. Со стороны власти не было выдвинуто никаких версий произошедшего, и в информационном пространстве все место заняли многочисленные версии от либеральной оппозиции. Более чем вероятно, что все они ложны, но теперь и после раскрытия преступления возникнет проблема политической легитимации итогов расследования. Проще говоря, какими бы ни были эти итоги, политизированная публика начнет их немедленно опровергать. Кроме того, по мере выдвижения некоторых версий возникают побочные линии рассуждений, для властей довольно неприятные. Безотносительно правоты самих версий, эти линии уже попали в резонанс с самим покушением, и это придало им политической актуальности.

Коллеги и друзья Олега Кашина пишут, что видели в руках у опрашивавших их оперативников папки с надписью «Химкинский лес». За день до нападения на Олега в Химках был избит Константин Фетисов, член городского отделения партии «Правое дело» и участник протестов против вырубки Химкинского леса. Он в реанимации с переломом основания черепа. Два года назад был избит главный редактор газеты «Химкинская правда» Михаил Бекетов. У него ампутирована правая нога и три пальца на левой руке. Из-за черепно-мозговой травмы он не может говорить. Олега Кашина избивали так же.

 pic_text1 Фото: ИТАР-ТАСС
Фото: ИТАР-ТАСС

Кашин прикосновенен к Химкам лишь тем, что взял интервью у анонимного организатора разгрома здания химкинской городской администрации (в конце июля толпа антифа и анархистов забросала это здание камнями и дымовыми шашками). В интервью было несколько обидных слов в адрес мэра Химок Владимира Стрельченко. И в сети уже гуляет подписанное Борисом Немцовым и его соратниками по внесистемной оппозиции обращение к президенту с требованием отставки Стрельченко.

За такие интервью не убивают — но ведь и Бекетов не публиковал никаких сенсационных разоблачений. Истории о том, что мэр Стрельченко увековечил собственное имя на одном из поставленных в городе памятников, или о том, как он пытался поставить под свой контроль предпринимательские организации в Химках, на сенсацию не тянут. Но если человека, который их публикует, сначала «предупреждают», потом привлекают «за клевету», а потом пытаются зверски убить, причем расследование за два года не трогается с места, если подобное происходит с другими оппонентами мэра, то надо ли удивляться, что «химкинская» версия покушения на Олега Кашина попадает в набор обсуждаемых? Хорошо, версия окажется ложной, но будет ли это означать, что в Химках все в порядке? И одни ли на карте страны такие Химки?

Сказав «А», приходится говорить «Б». Федеральные телеканалы уже говорят о деле Бекетова, следуя за повесткой дня политического сектора рунета. Но федеральные телеканалы, в отличие от рунета, не клапан для трансляции возмущения, а политический инструмент. Если уж этот политический инструмент решено повернуть в сторону мобилизации общественного возмущения, то вслед за этим должны последовать какие-то системные политические решения. Рабочая неделя прошла, решений нет. Возмущение просто так не рассосется.

Радикализация сверху

В России инфляция ожиданий. В последние годы в политической повестке поднято сразу несколько крупных и острых тем — борьба с коррупцией, наведение порядка в правоохранительной системе, демократизация, — но ни одна из этих тем не получила и промежуточного разрешения. Дисбаланс между замахом и ударом, между публичным разогревом темы и ответными решениями слишком велик. Он не амортизируется политической системой, которая могла бы ввести существующие в обществе противоречия в рамки ответственной публичной политики. Эти противоречия все чаще проявляют себя на площадках, ответственности не предполагающих.

Порог терпимости к политическому насилию в обществе стремительно снижается. И свою долю ответственности за это несут и провластные, и оппозиционные силы. Разгром химкинской администрации устроили люди, настроенные оппозиционно. Оппозиционный рунет — и ультралиберальный, и ультраправый — с плохо скрытым сочувствием следил за историей «приморских партизан» (кто, кстати, придумал называть этих людей партизанами?). Избиение неизвестными на улице «жемчужного прапорщика» — милиционера Вадима Бойко, таскавшего за волосы и избивавшего участников несанкционированного митинга в Петербурге, — многими было встречено с сочувствием к избивавшим. Слоган «Каждый в этом обществе имеет право на свои пятнадцать минут силы» первым произнес организатор разгрома в Химках в интервью Олегу Кашину.

«Молодая гвардия “Единой России”» удалила со своего сайта коллаж, на котором к фотографии Олега Кашина был пририсован стилизованный штамп «Будет наказан». Главный редактор сайта Тимур Катеев написал, что картинки «Будет наказан» удалены с сайта, поскольку «изменилась реальность, в прежней они выглядели вызывающе, но допустимо прикольно, а в новой — чудовищно». Насчет «в новой — чудовищно» редактор прав. Но и границы «допустимо прикольного», которые ставит себе представитель организации, полагающей себя опорой стабильности, мягко говоря, сомнительны.

Эти границы расширились чрезвычайно. На сайте движения, ассоциирующего себя с правящей партией, можно называть «подпольным журналистско-фашистским центром» редакцию главной газеты страны и грозить, что журналист этой газеты «будет наказан». А потом объяснять, что это был «арт-проект». На митинге движения «Наши», подающего себя как питомник подрастающей политической элиты, можно топтать ногами портрет Людмилы Алексеевой — самого уважаемого и заслуженного лидера правозащитного движения в СССР и России. Экс-сотрудник администрации президента и теперь уже тоже бывший советник губернатора Вологодской области Олег Матвейчев, большой патриот и государственник, в своем блоге может написать, что неплохо бы «всех борцов с коррупцией» намотать на гусеницы танков, «и тогда лет двадцать-тридцать будет экономический рост по 10 процентов в год, как в Китае после Тяньанмынь», а потом в том же блоге сказать, что это была интеллектуальная провокация. Даже если это оправдание принять за чистую монету (хотя что после таких интеллектуальных провокаций можно принимать за чистую монету?), грань между постмодернистским хеппенингом и политикой опасно стерта. Этот хеппенинг происходит не в безвоздушном пространстве. В политике слово есть действие, а не игрушка. Накручивая словесную агрессию и вербальное насилие, будь готов, что это насилие может стать реальным.

Верховная власть в России не признает свои ошибки — такая традиция сложилась, к ней привыкли. Но когда правом не признавать собственную неправоту наделяют себя люди и организации, в лучшем случае входящие в PR-обслугу этой власти, — это как-то совсем не по чину. Версия о причастности МГЕР к покушению на Кашина не звучала бы столь громко, если бы организация сразу же извинилась за опубликованную ранее глупость, а не рассказывала публике, что она, публика, дура и не понимает «арт-проект».

Вал вербальной агрессии со стороны «молодежки» идет от явного непонимания, куда ей себя деть. Когда-то «Наши» и «Молодая гвардия» были созданы как антидот от оранжевой революции и по лекалам, как это ни парадоксально, грузинских, украинских и сербских оранжевых организаций. Всем уже давно ясно, что оранжевая революция России не грозит. И как показывает публичное обсуждение покушения на Кашина, борьба с революцией по модели, придуманной в 2005 году, сама грозит подрывом политической стабильности. У «Молодой гвардии» вроде бы собираются менять начальство. Но беда в том, что и оранжевые, и антиоранжевые организации строятся на принципах, во-первых, бессодержательности («я дерусь, потому что дерусь»), а во-вторых, дегуманизации оппонента, и именно эти свойства «молодежки» привели ее туда, куда привели. Менять придется фундамент, а не начальство.

Расследовать по сигналу

Депутат Госдумы Борис Резник и глава Союза журналистов Михаил Федотов, не сговариваясь, предложили «усилить юридическую защиту журналистов», то есть ужесточить наказание за нападения на них. Похоже, предложения приняты не будут. Во-первых, категорий лиц с де-факто или де-юре особым юридическим статусом и так уже достаточно. Во-вторых, нет смысла ужесточать наказание, если отсутствуют гарантии его неотвратимости. А такие гарантии весьма слабы.

 pic_text2 Фото: ИТАР-ТАСС
Фото: ИТАР-ТАСС

Дмитрий Медведев поручил генпрокурору и министру внутренних дел взять под личный контроль расследование покушения на Олега Кашина. С одной стороны, это понятный политический жест — такие преступления недопустимы и должны расследоваться с особым тщанием. С другой — косвенное признание того, что без окрика с самого верха правоохранительная машина может и забуксовать. «Коммерсант» написал, что милиционеры приехали на место преступления через два с лишним часа — дело было, напомним, на Пятницкой улице, в пятнадцати минутах ходьбы от Кремля. И возобновленное на прошлой неделе дело об избиении Бекетова будет расследовать не управление Следственного комитета при прокуратуре по Московской области, а сотрудники федерального СКП. Это вполне ясно говорит о том, какого мнения руководство СКП о способности своих подмосковных коллег раскрыть это преступление.

По данным Фонда защиты гласности, с начала года в России убито десять журналистов, причем ни одно из убийств не раскрыто. Случаи нападений фонд исчисляет десятками. Похоже, это имеет лишь косвенное отношение к ситуации со свободой слова.

«У нас катастрофическая ситуация с тяжкими преступлениями, — говорит советник председателя Конституционного суда, в прошлом глава российского отделения Интерпола Владимир Овчинский. — Можно взять последний доклад ООН о качестве жизни, выпущенный в этом году. Один из критериев, по которому оценивают это качество, — количество убийств на сто тысяч населения. У нас их пятнадцать. Для сравнения: в Европе — менее одного, в США — около четырех. Причем надо понимать, что речь идет о количестве уголовных дел, возбужденных по статье “убийство”. Скажем, нынешняя резня на Кубани войдет в такую статистику как одно дело. Впрочем, и эта статистика приоткрывает лишь самый краешек реальной ситуации. Наше милицейское начальство в последние годы любит докладывать о снижении числа убийств. Оно забывает упомянуть, что последние пять лет у нас не меняется статистика по числу пропавших без вести, не найденных на конец года. Их оказывается около 50 тысяч. Еще страшнее выглядит статистика по не опознанным из-за гнилостных изменений трупам — когда уже нельзя установить причину смерти. Несколько лет назад на конец года их значилось, как правило, 35–40 тысяч. В последние годы их находят около 70 тысяч в год. Более того, в статистику по убийствам у нас входят только убитые на месте. Если человек после нанесенных ран прожил несколько дней, это считается “тяжким вредом здоровью, повлекшим смерть” и учитывается отдельно. Причем эту статистику найти практически невозможно».

По словам Овчинского, когда правоохранители ловили «битцевского маньяка» Пичушкина, уголовное дело было возбуждено по шести трупам. Следствию повезло. При обыске был обнаружен дневник маньяка, где было описано 61 убийство. Тела жертв милиционеры находили и раньше. Но оформляли их как неопознанные с неустановленными причинами смерти.

Владимир Овчинский считает, что покушение на Олега Кашина раскрыть будет несложно. Но как быть с другими преступлениями против журналистов, не столь резонансными? К моменту сдачи этого номера никаких результатов расследования представлено не было, и судить о его эффективности невозможно. Но вопрос о качестве правоохранительной системы вновь поставлен — и очень остро. Системных решений нет. Проект закона о полиции публика в качестве такового не примет.

Голова сама просится

Нападение на Кашина и резонанс от этого дела вызывают одну четкую ассоциацию — «дело Гонгадзе». Многие уже отметили эту параллель, а в свое время — еще летом 2005 года — о том, что из него могут сделать «русского Гонгадзе», написал и сам Олег. Его статья «Думая о Рыбкине» в «Русском журнале» была посвящена обсуждению вероятности оранжевой революции в России. Главной же осью статьи были рассуждения о необходимости жертвы, которая сплотит вокруг себя оппозицию и избирателей, как это случилось на Украине. В частности, Кашин анализировал, что такой жертвой мог стать бывший глава Совбеза России Иван Рыбкин, пропавший накануне президентских выборов 2004 года.

Про себя Олег Кашин тогда написал: «Моя, например, биография — она похлеще гонгадзевской будет. Добрые отношения с радикальной оппозицией поддерживал? Не то слово. В поле зрения милиции и спецслужб оказывался? Неоднократно. Антипутинские колонки на РЖ писал? Писал. С Мариной Литвинович в Беслан ездил? Ездил. Абсолютно оппозиционный журналист. К тому же не настолько одиозный, как Политковская. Голова, кажется, сама просится, чтобы ее отрезали. И никому не будет дела до того, что покойник ни с кем не боролся, никого не разоблачал и так далее. Неприятно, если коротко».

Если федеральные телеканалы начали мобилизацию общественного возмущения, то за этим должны следовать системные политические решения

Почему мы вынуждены рассматривать и эту версию — версию революционного запала, хотя, казалось бы, тема оранжевой революции в России давно и намертво закрыта? Да потому, что в последние месяцы в стране довольно ощутимо искрит. И история с отставкой Лужкова, и скандал вокруг министра обороны Сердюкова — довольно яркие симптомы нестабильности политической системы. Какими бы ни были отношения между Медведевым и Путиным, отношения между командами и близкими им группами влияния очевидно крайне непростые. Само наличие двух центров принятия решений расшатывает властную вертикаль, которая и в путинские-то времена была скорее удачным образом, чем стопроцентной реальностью. В этих условиях любые скрытые до поры конфликты и некомпетентность вытаскиваются на поверхность политическим процессом.

Политическое напряжение нарастает еще и в результате настойчивого стремления ультралиберальной тусовки (в частности, и ряда членов окружения президента Медведева) провести преобразования, которые они полагают демократическими. Программа их довольно подробно и неоднократно была изложена — взять хоть доклады ИНСОРа, — что, правда, не добавило ей убедительности. Были изложены и соображения насчет того, что база поддержки подобных реформ в России слишком узка — хорошо, если 20% населения будет. Требуется мобилизация, требуется яркий символ.

Конечно, это невероятно, но мы можем предполагать, что заинтересованные внешние игроки вполне могли поставить на сценарий дестабилизации и разыграть околовластных «либералов» втемную. Почему нет? Вспомним того же Бориса Березовского, который сыграл довольно заметную роль в украинских революционных событиях. Березовский довольно долго и последовательно вел игру против Путина (фильмы «Кто взрывает Россию» или то же «дело Литвиненко») и в попытках организовать в стране оранжевую революцию был замечен. Одним из важных факторов политического напряжения является «дело ЮКОСа». Время, когда надо будет принимать какое-то решение, фактически настало. И очевидно, что, каким бы оно ни оказалось, оно непременно одну из сторон категорически не устроит. Возможно, сами по себе дело и судьба Ходорковского и не имеют большого политического значения, но на этот процесс слишком много навешано. Слишком много ставок вокруг него сделано. Очевидно, что обороняющаяся сторона главный свой расчет делает на то, что власть не посмеет настоять на обвинительном решении при столь сомнительных доводах прокуратуры. И здесь любой дополнительный аргумент в пользу политической оппозиции, наращивающий давление на власть, увеличивающий ее политико-силовые обязательства, может стать роковой соломинкой. Конечно, невероятно, что «дело Кашина» имеет прямое отношение к ЮКОСу, но оно в любом случае подверстывается к нему в рамках борьбы с «кровавым путинским режимом».

 pic_text3 Фото: ИТАР-ТАСС
Фото: ИТАР-ТАСС

Даже если Олег Кашин был избит по поручению каких-нибудь третьеразрядных политических игроков (а это все-таки наиболее вероятно), преступление все равно является знаком проступающего политического кризиса. Если в более спокойной ситуации люди могли и не решиться на столь радикальные действия, то сегодня это становится более реальным — ставки высоки, люди нервничают. Средний уровень бюрократии практически бьется в истерике, не зная, куда бежать решать вопросы, что можно, а что нельзя и что будет после 2012 года.

Одно из ярких проявлений нарастающей амплитуды политических колебаний — история с президентским вето на поправки в Закон о митингах. Законопроект уже был принят Госдумой и Совфедом, но президент его отклонил, пояснив, что предлагаемые поправки затрудняют свободную реализацию конституционного права граждан на собрания. Но ведь законопроект этот был внесен представителями фракций «Единой России», «Справедливой России» и ЛДПР. Трудно себе представить, что он был внесен, а затем и принят двумя палатами без предварительных консультаций с администрацией президента. При этом никаких реально серьезных ужесточений он в себе не содержал. Его принятие или непринятие, в общем-то, мало что вообще меняло — а тут такой кульбит.

Подобные же шараханья из стороны в сторону (то запрещают митинги на Триумфальной, то туда уже сам ОМОН участников загоняет) лишь вводят аппарат в ступор, при этом провоцируя радикалов на еще больший радикализм.

Дефицит ответственности

После покушения на Олега Кашина пресса стала публиковать истории о недавних нападениях на других журналистов. Попав в одно информационное поле с этим покушением, эти случаи тоже получили свою долю общественного резонанса. Если бы не попали — вряд ли привлекли бы внимание.

Солидарная реакция медиасообщества на преступление против корреспондента «Коммерсанта» парадоксальным образом проявила очевидный дефицит солидарности. У здания московского ГУВД всю неделю стояли люди с плакатами, требовавшими раскрыть преступление. Главные редакторы коллективно обсуждали случившееся и между собой, и с высоким российским начальством. Покушение на Кашина было сделано главной новостью недели, пожалуй, затмив даже коммерсантовское расследование о предателе, сдавшем российских разведчиков-нелегалов американцам.

Однако за всем этим ощущался явный дефицит действий. СМИ не объявили о собственном расследовании. Предложения организовать такое расследование общими силами повисли в воздухе. Журналистские организации подошли к теме в правозащитном ключе, а не в «отраслевом», сделали основной акцент на требование свободы слова, а не на организацию законного давления на власти для обеспечения большей безопасности для всех членов цеха. Есть сильные опасения, что публичные призывы стихнут по мере того, как новость будет уходить в тень, и нынешняя солидарность останется эпизодом.

Это отражение того, что СМИ в России все еще не стали отраслью с осознанными отраслевыми интересами. Федеральные телеканалы дали в эфир новость об избиении Кашина первой строкой, но их руководство не участвовало в обсуждении ситуации с коллегами из федеральной печатной прессы. Проблема давления на журналистов в первую очередь затрагивает региональные издания, но о них вспомнили лишь в контексте резонансного преступления в Москве.

Более того, избиение Олега Кашина, при всем том возмущении, которое оно вызвало среди журналистов, рискует остаться крупным событием только для узкой медийной и околомедийной тусовки. «Вы не представляете, до какой степени здесь это не обсуждается», — написал некий блогер из Иркутска. На митинг в поддержку Кашина в Москве вышло около 500 человек — даже на малоинтересные широкой публике акции «Стратегии-31» выходит больше. Заклинания об общественной значимости СМИ со стороны журналистов сильно похожи на аутотренинг.

Выскажем банальное предположение. Людям интересно читать о себе, а повестка дня российских СМИ слишком узка. Федеральные каналы говорят о верховной власти и воспринимают себя в большей степени как политический инструмент этой власти, чем как средства массовой коммуникации. Пресса, привыкшая определять себя как качественную, все чаще замыкается в кругу вопросов, волнующих политизированную публику. Например, статей о реформе армии единицы. Статей о политических скандалах вокруг реформы армии — великое множество. Спрашивается, будут ли офицеры массово читать газеты?

Подступающий кризис — это кризис дефицита ответственности. Идея вертикали власти с опорой на административный контроль была своевременной как тактическое решение. Играть «вдолгую» на этой идее невозможно. Потому что все политические институты и политические силы стремятся сбросить всю ответственность на вертикаль. В этом отношении нет разницы между суждениями «во всем виноват режим» и «без вас разберутся». Сценарии либерализации в духе ИНСОРа вряд ли помогут — они не проясняют вопрос, откуда возьмется ответственность. Стране уже на практике, не только с точки зрения ценностной ориентации необходимы стратегии «долгой игры», хотя бы потому, что уже есть некоторое число крупных экономических проектов с горизонтом планирования в десятилетия. Несущие конструкции общества — СМИ, политические партии, правоохранительная система, аппарат исполнительной власти — к «долгой игре» и ответственности не готовы.