О Толстом

Разное
Москва, 22.11.2010
«Эксперт» №46 (730)

За два года до смерти Толстого — в день его восьмидесятилетия — Александр Блок в статье «Солнце над Россией» писал: «Всё ничего, всё ещё просто и не страшно сравнительно, пока жив Лев Николаевич Толстой. Ведь гений одним бытиём своим как бы указывает, что есть какие-то твёрдые, гранитные устои: точно на плечах своих держит и радостью своею поит и питает всю страну и свой народ. … Пока Толстой жив, идёт по борозде за плугом, за своей белой лошадкой, — ещё росисто утро, свежо, нестрашно, упыри дремлют, и — слава Богу. Толстой идёт — ведь это солнце идёт. А если закатится солнце, умрёт Толстой, уйдёт последний гений, — что тогда?»

Что будет тогда, узналось слишком скоро. И в 1914 году, через четыре года после смерти Толстого, та же мысль зазвучала иначе. Не постигая, как пережить потрясение разразившейся войны, начало конца всей европейской вселенной, Томас Манн размышлял так: «Будь жив Толстой, это не посмело бы случиться. Старику не надо было ничего особенного делать; он просто жил бы в своей Ясной Поляне — и ничего бы этого не было!» Оба эти во всём несходных писателя — что русский, что немец — не помышляли ни о каких иносказаниях, они сказали ровно то, что думали — и что теми ли, иными ли словами, вовсе ли без слов думали многие и многие их современники. Пока был жив восьмидесятилетний старик, всё ещё было ничего, сравнительно не страшно; он ушёл — и гранитные устои оказались в нетях, и посмел случиться немыслимый дотоле ужас.

Не знаю, жил ли на свете ещё кто-нибудь, обладавший таким неоспоримым и таким нематериальным влиянием на такое несметное число людей во всём мире. Едва ли: такого человека не могло быть раньше — до эпохи массовых газет и телеграфа о нём при его жизни просто не успели бы узнать. Такого человека не было потом — это очевидный факт. Несравненный авторитет, которым пользовался яснополянский старик, можно объяснять по-разному, но ни одно объяснение не кажется ни достаточным, ни бесспорным.

Думаю, впрочем, что дело не в толстовском учении. Оно-то, само по себе, очень уж серьёзного влияния не имело даже и в расцвете, когда толстовцы считались многими тысячами, а толстовские коммуны десятками. Сходных движений было немало (а редстокисты, например, и пашковцы по времени и месту зарождения даже соседствовали с Толстым) и не преуспело ни одно — слишком всё-таки скептичен был век для таких проповедей. Самого Л. Н. как учителя заметно больше и чаще поносили, чем славили: «В 1880-х годах почти каждый грамотный бездельник считал делом чести своей обличение религиозных, философских, социальных и прочих заблуждений мирового гения». Авторитет толстовства был бледным отсветом славы и гигантского морального авторитета его автора, а никак не наоборот. Всё влияние главы мирового толстовства собирался — и мог! — унаследовать Чертков, чем, я думаю, и характеризуется настоящий масштаб наследуемого.

Но слава-то и авторитет автора были — литературными? И да, и нет. Разумеется, прославился он своими сочинениями, но, кажется, не вполне обычным образом,

У партнеров

    «Эксперт»
    №46 (730) 22 ноября 2010
    Финансовая нестабильность
    Содержание:
    Думают не о том

    Экономические проблемы периферии зоны евро ставят под вопрос будущее единой валюты. Правительства по-прежнему заняты ситуационным финансовым реагированием, не предлагая стратегических решений в сфере развития производства

    Разное
    Наука и технологии
    На улице Правды
    Реклама