Несущие конструкции государства

Татьяна Гурова
главный редактор журнала «Эксперт»
6 декабря 2010, 00:00

Трагедия в Кущевской, и не только она, показывает, что в смысле попирания базовых этических норм мы как страна зашли слишком далеко. И надо остановиться. Иначе нам нечего будет передавать детям

Да плюнь ты на эту погибель,
На эту вселенскую мразь,
И пусть князь этого мира
Из князей вернется в грязь.

Тимур Кибиров

Очевидно, что одна из основных линий правления Медведева в части государственного строительства — смягчение, либерализация и в конечном итоге гуманизация как правового, так и собственно политического поля. И в этом смысле ход через защиту детей — логичен. Однако в наших нынешних условиях расцвета системного произвола, поругания самых базовых нравственных ценностей, слишком часто при попустительстве непосредственных представителей государства, не звучит ли «детская линия» как слишком мягкий укор? Непонятно почему, проблему глубокой нравственной коррозии государства нельзя обсуждать жестко и открыто на действующих политических площадках.

Приведу три разных, но очень ясных примера того, что в смысле попирания базовых нравственных норм мы зашли уже далеко и должны остановиться.

Первый пример — трагедия на Саяно-Шушенской ГЭС. Она унесла жизни 75 человек. Техническое расследование показало, что это стало не случайным стечением обстоятельств, а результатом систематического нарушения порядка технической эксплуатации объекта. Эти систематические нарушения стали возможны как вследствие желания обеспечить максимально эффективное в денежном смысле функционирование станции, так и вследствие технической некомпетентности топ-менеджмента. Результат: 75 трупов — и никто не виновен. Государство боится касаться этой проблемы, тем самым фиксируя правило: некомпетентность высоких должностных лиц государственных компаний, прямо или косвенно приводящая к гибели множества людей, не является преступлением высших этических норм.

Второй пример куда мягче, но тоже показателен. В недавних выступлениях по поводу грядущего повышения налогов Алексей Кудрин неожиданно проговорился, что в принципе мы могли бы не повышать налоги и при этом снизить бюджетный дефицит, если бы остановили коррупцию в государственных институтах. Воровство государственных денег, безусловно, является нарушением основополагающих нравственных норм. Оно не так трагично, как случай с ГЭС, однако, когда один из самых высоких правительственных чиновников открыто говорит, что мы будем строить свою государственную политику в части налогов, учитывая, а значит, и принимая систематическое нарушение норм морали государственными же чиновниками, это означает, что государство политически соглашается с безнравственностью. Мы не говорим, что коррупцию победить легко, ее можно терпеть, с ней можно осторожно бороться. Мы хотим сказать лишь одну простую вещь: нельзя строить государственную политику, принимая безнравственность самого государства (в лице его представителей) как основу этой политики.

Третий пример — самый страшный. Трагедия в Кущевской. И не только сама трагедия, но и многолетний беспредел, который ей предшествовал. Многолетнее прикрывание преступлений местными органами правопорядка, невозбуждение тысяч уголовных дел, подкуп местных суда и прокуратуры — все это привычные черты нашего времени. В данном случае поражает и масштаб террора, и еще одна неожиданно открывшаяся взору вещь. Фирма «Артекс-агро», созданная и управляемая семьей Цапок, была успешным крупным игроком местного сельскохозяйственного комплекса. На открытие принадлежащей ей фермы приезжал губернатор, она получала деньги в рамках национального проекта. «Артекс-агро» не была тайной мафией, скрывающейся от правосудия и подкупающей в частном порядке государственных служащих. Государство работало с ней, косвенно легитимируя все остальное, что происходило вокруг. В свою очередь, сама такая легитимация стала возможна потому, что государство утратило непосредственную связь с первичными этическими нормами. Слишком многое стало допустимым потому, что «до всего не доходят руки», «есть первоочередные задачи», «по-другому не получается».

У нас нет цели обвинить кого-то персонально, и в то же время было бы неправильно списать проблему на особенности — слабость, жестокость, недостаточную цивилизованность — российского общества. Это, безусловно, проблема политического класса. И этот класс должен понять очевидную, как вдруг сейчас показалось, вещь: государство как институт возможно в долгосрочном плане, только если в нем присутствует базовое нравственное начало. Народ делегирует право на насилие государству только потому, что от государства ожидают абсолютного соблюдения как минимум базовых нравственных догм.

Последствия политического прагматизма

Почему мы оказались в этой точке? Очевидно, что никто из высших представителей нынешнего политического класса не хотел строить государство, потерявшее нравственную опору. Ни у кого и ни в какой момент не было идеи создавать государство-диктатуру, или государство-опричнину, или государство с параллельными бандитскими государствами. Напротив, с самого момента возникновения современного российского государства в нем всегда в той или иной форме присутствовала гуманистическая идея. Идея свободы — в 1990-е, идея большей справедливости и равенства — в 2000-е. И Ельцин, и Путин, интуитивно чувствуя потребность в чем-то объединяющем общество априори, пытались выдвинуть какой-то концепт национальной идеи. Но ни тот ни другой не были поддержаны ни интеллектуальной элитой, ни более широким образованным классом. Скорее наоборот, желание «вождей» выдвинуть национальную идею было встречено жестко иронично: интеллектуалам мешала память о пропагандистской машине советского прошлого. Медведев, кажется, за национальную идею уже и не брался, ища адекватную замену этому заведомо проигрышному мероприятию.

В результате у нас возникла практика политического прагматизма: очень конкретные короткие цели, жесткая борьба с конкурентами, поддержание политического баланса любыми средствами. Когда сегодня президент, занимаясь «кущевским делом», поручает своему полпреду в ЮФО Владимиру Устинову представить информацию о чиновниках, которые виновны в том, что информация о преступлениях была не донесена куда следует, при всем уважении к государству, людям, помнящим г-на Устинова в кресле генерального прокурора РФ, ничего, кроме грустного сарказма, не остается.

Политический прагматизм не только наша беда. Судя по всему, он характерен для политики молодых рыночных государств, когда только что открытые правила свободной рыночной конкуренции творчески переносятся в политическую жизнь, отодвигая на задний план архаичные нравственные ценности и далеко за горизонт — идеалы демократии. По крайней мере, цитаты, попавшиеся нам на глаза, свидетельствуют, что забвение ценностей — вещь известная не только в России.

На заре европейской демократии Алексис де Токвиль — ее глубокий критик и одновременно человек, понимающий, что за демократией историческая перспектива, — писал: «Демократия, не знающая ни понятия аристократической чести, ни чувства наследственной стабильности у верхних семейств, легко может выродиться в погоню разобщенных индивидов за личной выгодой и в конце концов — в деспотизм ловкой верхушки под прикрытием “общей воли” — “воли народа”. Если республиканская демократия Северо-Американских штатов до сих пор не превратилась в “демократический деспотизм”, этим Америка обязана религиозности своего населения».

Спустя немногим более ста лет после Токвиля в книге «Диагноз нашего времени» известный немецкий социолог Карл Манхейм так написал о характере взаимоотношений моральных ценностей и либерализма: «Либеральная экономика и общество конкуренции могут нормально функционировать с нейтральными ценностями, пока нет никакой внешней или внутренней угрозы, вызывающей необходимость широкого консенсуса». В тех же случаях, когда по внешним или внутренним причинам возникает потребность в интеграции и защите, «лишь поколение, получившее религиозное образование и способное провести грань между немедленной пользой и более... долгосрочными жизненными ценностями, может принести жертву, которой постоянно требует плановый демократический порядок от каждой группы и от каждого индивида в интересах всего общества».

И совсем недавно, в 1995 году, в период ожесточенных споров в немецком обществе относительно права школ вешать на свои стены распятия, издательница Die Zeit Марион Денхоф писала: «Любое человеческое общество обречено на гибель, если оно не способно выработать минимальный этический консенсус. Власть можно вынести только в том случае, если она ограничена нравственными максимами. Если все люди будут преследовать сугубо личные эгоистические цели, тогда общество распадется, раскрошится, растворится».

Недавно автор этой статьи беседовала с директором очень прогрессивной российской школы. Директор полагает, что нас ждут тяжелые времена, а на вопрос «почему?» он ответил: «Не может хорошо жить страна, в которой отсутствуют люди, готовые на служение ей». «Служение» — давно забытое слово, так же как и «жертва». Как долго наш политический класс будет вспоминать их смысл?

Спрос на национальный интерес

Чтобы служить, надо уважать нацию, а не жалеть народ. Между тем в последние годы, как это ни странно, нарастает изоляция между политическим классом и молодой российской нацией. Конечно, существует возможность обсуждать серьезные проекты политических реформ в интернете, но той духовной связки, которая была в 1990-е, когда нация была увлечена освоением свободы, и в первой половине 2000-х, когда, ужаснувшись возможному распаду страны, мы все приняли идею восстановления государственности, — такой связки сегодня нет. Зачем мы вместе живем на этой территории, что нас объединяет, что делает нас единой нацией? Политический класс не только не отвечает на эти вопросы, он все более страшится самого слова «национальный». Давно уже не слышно с высоких трибун слов «национальные интересы», «национальный выбор», «национальный капитал». Россия, как последняя добыча глобализации, пытается скормить себя миру без национальных особенностей. Заманивая к себе с огромным энтузиазмом и всеми доступными способами американские инновации, английский футбол, азиатский саммит, мы как будто боимся, что, не отразившись в мировой повестке дня, мы исчезнем. Показательна в этом смысле свежая новость — проведение чемпионата мира по футболу в России в 2018 году. «У нас нет полей, дорог, отелей, — комментируют обозреватели. — Так ничего, для чемпионата мира мы их построим». Для себя не построим, а для мира построим. Так бывает в распадающихся семьях, когда единственная причина приготовить обед — гости.

Сохранение страны невозможно без ее развития, развитие невозможно без опоры на нацию, а нация невозможна без национальных ценностей и интересов

Именно отсюда, из этого абсолютного непонимания политическим классом ценности страны как таковой, и рождается необходимость уговаривать чиновников, как это делает президент в своем послании: «Понимание того, что чиновники служат народу, а не вершат его судьбы, — основа демократического устройства. Для гражданина ведь государство — это чиновник, к которому он пришел на прием, судья, который принял решение по его делу… любой из облеченных властью решать его проблемы, все сидящие в этом зале. Деятельность всех должностных лиц не должна дискредитировать государство. Их главная задача — улучшать условия жизни людей». Понятно, что имеется в виду, и все-таки звучит обидно. Потому что для нас, граждан, государство много больше, чем те, кто сидел в том зале.

«Сохранить эффективное государство в его существующих границах — наша текущая задача» — так говорил Дмитрий Медведев в интервью журналу «Эксперт» в 2005 году. Эта задача, по-видимому, есть базовая, объединяющая всех ценность. Однако сохранение страны невозможно без ее развития, развитие невозможно без опоры на нацию, а нация невозможна без национальных ценностей и интересов. Мы хотим слышать, что это в наших национальных интересах — пронизать всю страну современными дорогами, и именно исходя из этого должны обсуждаться инвестпланы госкомпании РЖД. Мы хотим слышать, что это в наших национальных интересах — преумножать национальный капитал, и именно в связи с этим должны обсуждаться задачи российской денежной политики. Мы хотим слышать, что это в наших национальных интересах — развивать экономическую самодеятельность территорий, и именно исходя из этого должна обсуждаться трансформация налоговой политики, распределяющая налоговые поступления между центром и регионами. Мы хотим слышать, что в наших национальных интересах увеличение доли частного сектора по отношению к государственному, и именно с этой точки зрения должна обсуждаться программа приватизации госпредприятий. Сегодня же денежную политику мы строим, чтобы быть в мировом тренде неувеличения бюджетного дефицита; предприятия приватизируем, чтобы привлекать в Россию иностранный капитал; успешные регионы — это те, кто способен создать условия для инвестиций западных компаний. А главная экономическая новость последней недели — продажа одной из крупнейших российских продовольственных компаний «Вимм-Билль-Данн» американской PepsiCo. Конечно, во всем мире компании продаются иностранцам, но нигде в мире этот тренд не является столь подавляющим, и в любой стране мира такой тренд становится поводом для тревоги и широкой общественной дискуссии политического класса. Только не у нас.

Возвращение к государству

Немецкий социолог Ральф Дарендорф считал, что демократические институты можно создать за один-два года, рынок — лет за десять-пятнадцать. Но для построения демократии этого недостаточно. На создание гражданского общества, в основе которого лежит консенсус относительно незыблемых и всеми разделяемых ценностей, не только политических, но и моральных, понадобится не менее сорока лет. То, что чисто в математическом смысле мы находимся в начале пути, — это самая оптимистичная новость на сегодняшний день. Единство и жизнеспособность молодой российской нации должны стать той ценностью, которой надо служить. В рамках этой целостности и жизнеспособности невозможно то, что происходило в Кущевской. «Разве можно было бы себе представить десятилетие глухого криминального террора, если бы в Кущевской были сильные общественные организации, более или менее независимая газета, не ряженые, а настоящие казаки? Нет, нельзя», — пишет корреспондент журнала «Русский репортер» Соколов-Митрич, побывавший на месте событий.

Нельзя. Нация — это горизонтальное братство, это десятки институтов разных величин, оберегающие большие и малые национальные интересы. В последние годы эти институты братства стали медленно развиваться, но, похоже, скорость распада такова, что этим еще зачаточным процессам стихийной консолидации, естественно противодействующим распаду, нужна срочная помощь. Горизонтальное братство предполагает равных по уровню участников. Чтобы это стало так, государство должно однозначно протянуть руку обществу. Часто слышатся упреки, что если граждане чего-то захотят, то они должны быть готовы рискнуть всем, потому что это политическая борьба. Но это крайний сценарий. Постимперская машина власти слишком велика, чтобы даже помыслить о том, чтобы с ней соперничать. Поэтому сама власть должна протянуть руку гражданам, используя современные механизмы: развивая фонды поддержки независимых СМИ, активно помогая национально ориентированным некоммерческим организациям и даже отдельным физическим лицам. Это совсем нетрудно, и иногда даже денег не понадобится. Например, в части СМИ достаточно ограничить или совсем запретить размещение рекламы в государственных средствах массовой информации (хотя бы в регионах), чтобы ожил рынок независимой журналистики. Наконец, выстроенная партийная система могла бы сама искать себе практическое применение, сотрудничая не с губернаторами и мэрами и их администрациями, а с гражданскими организациями, становясь интегратором и проводником их интересов в федеральный центр.

Одна из удивительных для Запада особенностей российского мышления — имманентное стремление к принадлежности к целому. Русский философ Василий Зеньковский полагал, что это отблеск православной природы нашей страны. Сегодня уже очевидно, что это не проявление слабости, не стремление к патернализму (люди давно уже не хотят его вовсе), это просто интуитивное понимание невозможности одному находиться в мире и расширение этого понимания на обычную — политическую и хозяйственную — жизнь. Это стремление к целостности обеспечивает долгую веру в государство. Не как в родителя, но как в лидера, который обеспечивает вместе с нацией ход российской истории. Пока эта вера не утрачена, поиск ценностного консенсуса возможен только при лидирующей роли государства. Когда эта вера будет утрачена, станет невозможно само государство.