Уже не кукла

Екатерина Бирюкова
13 декабря 2010, 00:00

В очередной серии проекта «Хворостовский и друзья» знаменитый баритон вновь знакомит российскую публику с русским сопрано Екатериной Сюриной, которую за время ее блестящей мировой карьеры дома успели подзабыть

Даниил Примак
Екатерина Сюрина

Родилась Екатерина Сюрина в Екатеринбурге. Окончила ГИТИС в классе режиссера Александра Тителя, начала работать в «Новой опере». Ее золушкина удача случилась там в самом начале 2000 года на премьере «Риголетто», где ее партнером был Хворостовский. Очень скоро певица почти исчезла из российской музыкальной жизни и за прошедшее десятилетие освоила практически все главные сцены мира — Ковент-Гарден, Ла Скала, Метрополитен, Парижскую, Венскую и Баварскую оперы, Зальцбург. Перед серией концертов в России Сюрина ответила на вопросы «Эксперта».

У вас очень нестандартная карьера для русской певицы на Западе. Вы поете исключительно западный репертуар, причем не для больших, тяжелых голосов, которые, как считается, у нас хорошо родятся, а бельканто, Моцарта. Этому же у нас не очень учат…

— Да нет, у нас вообще-то всегда с Моцарта начинают учить. Но на самом деле он очень сложный. Вот эту простую и гениальную мелодию спеть ровно и нигде дыхания не взять — это невероятно трудно. Мне легче вердиевскую Джильду спеть. Я еще пока такие большие моцартовские партии, как Донна Анна, не пою. Мне больше субреточные подходят. Я обожаю Сюзанну. Вот сейчас девять спектаклей в Парижской опере спела. Там ни на одну секунду не присесть. Но это в моем характере, мне это очень нравится. Всегда она в движении, всегда что-то делает.

То, что вы не оканчивали консерваторию, а вошли в оперный мир через театральный институт, помогало или мешало?

— У меня и мама актриса была, и я по своему характеру такая же. Когда я поступила в театральный институт, мне там очень нравилось. Чтобы не просто стоять у рояля и петь. Певец ведь не всегда оказывается хорошим актером. Я иногда встречаю наших певцов с потрясающими голосами, но они как актеры проигрывают. Я не хочу сказать, что из консерватории все такие. Бывают люди драматически талантливые сами по себе. Но я очень рада, что попала именно в ГИТИС. А до этого я в театральном институте в Екатеринбурге училась. У меня друзья и драматические актеры, и режиссеры, и сценографы. Так что считаю, что как раз попала в нужный вуз и в нужное русло. И я предпочитаю в таких спектаклях участвовать, когда есть чем заняться на сцене, а не просто надо стоять в красивом платье, как кукла. Я могу простить какое-то несовершенство голоса, но когда скучно смотреть — нет.

А с режиссерами всегда хорошие отношения?

— Нет, до смешного даже иногда доходит. Я так скажу: чем меньше роль и чем ты моложе, тем больше к тебе режиссеры придираться будут. И дирижеры тоже. Но я, слава богу, уже прошла через это. Когда первая постановка в Ла Скала была — очень горжусь, что я там работала с концертмейстерами, которые работали еще с Мути, — дирижер так придирался к нашему первому дуэту! Я начинающая, из России приехала, не итальянка. Конечно, он будет придираться! Но я просто улыбаюсь: «Повторить, маэстро? Конечно! Для вас — хоть 28 раз». Я люблю репетировать, просто не надо перегибать палку.

Насколько я понимаю, сейчас для певца важнее театра, дирижера или режиссера иногда бывает его агент. Ведь он, предлагая неправильные партии и большие нагрузки, может как загубить голос, так и, наоборот, помочь его правильному развитию.

Екатерина Сюрина  эксперт 49 52-99 Даниил Примак
Екатерина Сюрина
Даниил Примак

— Мой менеджер Фабиана знает и чувствует мой голос очень хорошо. Мне в этом смысле повезло. Когда мы с Димой Хворостовским пели «Риголетто», приехал его агент. Я ему понравилась, агентство организовало мне прослушивание, даже оплатило приезд. Это большая помощь, не все так делают. И я, конечно, никогда свое агентство не променяю. Я сразу же в нем работала с Фабианой, она итальянка, но по-русски очень хорошо говорит. Мы с ней вообще-то подружки, даже в один день родились.

Но в принципе главный советчик — это мой муж, который тоже певец. У него очень хорошее ухо, я с ним и итальянским языком занимаюсь. Он очень часто приезжает ко мне на постановки, всегда мне что-то может посоветовать, со стороны сказать. Не всем такое дано. Мне повезло. Был очень тяжелый период — после рождения ребенка. Ну, мне кажется, все певицы через это проходят, вот Аня Нетребко это прекрасно знает. Восстановление после родов и потом, когда ребенок начинает говорить, — это большая голосовая нагрузка. После спектакля нужно немножечко помолчать, молчание лечит голос, а ты как мать не выдерживаешь. Я прихожу домой, и у меня общение с ребенком, который у нас не спит еще в 12 часов ночи, маму ждет.

Конечно, надо очень умно построить свой репертуар и расписание на год. Но не всегда это получается. Вот у меня сейчас в Париже две постановки друг на друга налезли. «Свадьба Фигаро» и «Джанни Скики». Подряд: Лауретта — Сюзанна — Лауретта — Сюзанна. Ну, подумаешь, вроде Лауретта — совсем маленькая роль, десять минут максимум на сцене. А все равно накапливается усталость.

В Метрополитен вы ведь тоже Сюзанну в «Свадьбе Фигаро» пели?

— Я там в двух постановках участвовала — в «Риголетто» и «Свадьбе Фигаро». И мне повезло, я там пела с Брином Терфелем, у него это был последний Фигаро, он сказал, что больше не будет петь эту партию. Я говорю: почему, так хорошо получается? Он сказал: слишком много бегать надо, я уже не в том возрасте. Было приятно, что я еще застала его там, спела с ним вместе. Мы с ним такая парочка смешная — он, гора, и я, малявка.

Есть желание разнообразить репертуар?

— В первую очередь хочу спеть «Ромео и Джульетту» Гуно. Я думаю, что уже готова к этой партии. Французский репертуар мне очень подходит. Он на голос хорошо садится. И, конечно, хотела бы «Сомнамбул» Беллини побольше, хоть пару-тройку постановок найти, пусть не в самых больших театрах. Это вообще моя роль. Но эту оперу очень редко ставят.

Где вам больше нравится петь — в Европе или в Америке?

— В Америке нравится, потому что это страна моего мужа, я хорошо говорю по-английски. Я там себя как рыба в воде чувствую. А в Европе — ну, мы все-таки как бы европейцы. Мы, конечно, и азиаты. Но с европейцами тоже есть близость. А американцы — совсем другой народ.

Вы стараетесь с мужем петь вместе в спектаклях? Это ставится условием для театров, которые вас приглашают?

— Нет. Есть люди, которые нас любят, и они нас приглашают вместе. Но мы бы и не хотели выступать всегда вместе, хотя это бывает очень интересно и нужно. И я знаю, что есть театры, которые не любят с супружескими парами работать. Мы же знаем всякие истории: она с левой ноги встала, и всё, тенор не поет, его надо мирить с женой.

Другое дело, совместные концерты было бы интересно организовать. И мы думаем, как бы сделать такой тур, чтобы я русские романсы пела, а Чарли американские песни или итальянские.

Вы сюда приехали с концертным выступлением. Собственно, и Хворостовский сюда приезжает только как концертный певец. Что должно случиться, чтобы Москву начали рассматривать как одну из мировых оперных сцен, где можно участвовать в полноценных оперных спектаклях?

— На самом деле я уже разговаривала с Большим театром. Они приглашали на несколько постановок. Просто у них мало такого репертуара, для которого мой голос подходит.

Через год там ставят «Руслана и Людмилу», где Людмила — как раз для вашего голоса.

— Вот! Меня приглашали на эту постановку, и я очень хотела. Но они делают две серии спектаклей, осенью и зимой. Я во время одной серии более-менее свободна, а во время второй у меня уже что-то запланировано. Я предлагаю: давайте я только премьерную серию спою, а потом кто-то другой. Но дирижер и режиссер хотят с одним человеком работать. Что делать, я же завишу от моего расписания, все распределено на четыре года вперед, а расписание Большого театра — нет.

Ну, в Большом тоже уже стараются…

— Ну да, есть такая тенденция... Но у меня другие проекты с Большим будут. Он планирует «Сказки Гофмана» Оффенбаха, я хотела бы Антонию там спеть. Я партию куклы Олимпии оттуда тоже пела — и в Вене, и в Ковент-Гардене. Но я все-таки лирико-колоратурное сопрано, а не чистая колоратура, которая для этой партии нужна. Мне очень нравится эта партия, но я не идеальная Олимпия. И после родов голос меняется. Так что я уже не кукла.

Я вообще думаю, хоть раз в год надо у себя на родине спеть, чтоб пришли твои коллеги, друзья, ну, все любимые люди. Я лично подпитываюсь, когда сюда в Россию приезжаю, от общения с людьми. Потому что с мужем мы говорим на английском. С друзьями встречаемся всегда на бегу.

Но еще я думаю, что русским людям гораздо интереснее послушать не своих, а, например, кого-то из Италии. Потому что у нас люди не могут путешествовать, как в Европе. Там сел на поезд — и ты уже через несколько часов в Берлине, Мюнхене. Обыкновенный, простой человек приходит ко мне после спектакля: ой, а я у вас только что был в Мюнхене, ой, а я к вам приеду в Париж! У российских людей, особенно у любителей оперы, такой возможности путешествовать, думаю, нет.

А где сейчас ваш дом?

— Можно сказать, дома нет. У нас есть дом в Калифорнии, потому что Чарли оттуда. И есть квартира в Берлине, где мы познакомились и потом купили квартиру. У нас там такой перевалочный пункт. Мы вот сейчас туда заехали на пять дней — буквально перепаковать чемоданы. И поставили елку! Чтобы хоть немножко было ощущение, что мы домой приехали. А то эти квартиры меняются, никогда не получается в одно и то же место приехать.

Ребенка в Берлине будете растить?

— Нет. Это вопрос. Мы думаем, может, до семи лет сами его сможем обучать — правописанию, математике. А потом уже надо будет определяться — какая-то частная школа, наверное. Я слышала, есть какая-то английская система, где одна и та же программа, но школы находятся в разных городах: в Москве, Париже, Вене, Ницце, Берлине. Может, мы полтора-два месяца в одном городе поживем, потом переедем в другой. А что делать? Я же не могу на одном месте сидеть. У меня родители и сестра в Екатеринбурге, там, конечно, можно ребенка оставлять, но я же не смогу туда налетаться! С этими бесконечными пересадками: Екатеринбург — Москва, Москва — остальной мир.