Великий тихий человек

Юлия Попова
17 января 2011, 00:00

Произведения современных художников позволяют написать довольно точный портрет эпохи. Но само искусство наиболее убедительно там, где речь идет о частном человеке и его культурной памяти

Архив кинофестиваля «2-IN-1»
Фрагмент видеоинсталляции «Башня» группы «Что делать?»

Историки не очень любят использовать материал изобразительного искусства в качестве источника. Не потому, что искусство говорит на языке образов вместо языка дат и прочих «мер и весов», которым изъясняются метрики, счета, хозяйственные бумаги, статистические отчеты, судебные приговоры и другие лишенные художественной ценности документы. А потому, что искусство, как коварный свидетель, может вдаваться в немыслимо правдоподобные детали, но обманывать в главном. С одной стороны, советское официальное искусство конца 30-х (другого тогда, правда, и не было) дает полный отчет о том, какие настольные лампы стояли в кабинете у партийных начальников, какие цветы цвели на подоконниках у обывателей, какие украшения предпочитала Герой Социалистического Труда балерина Лепешинская. Но та жизнь вовсе не была похожа на праздник; правда, театральная эффектность живописных сцен массового счастья сама заставляет заподозрить подвох.

Если судить по официальному искусству 70-х, можно подумать, что людей только и волновало, как бы скорее построить коммунизм, прекратить войну во Вьетнаме да накормить голодающего негритенка. Если прислушаться к неофициальному искусству тех лет (а такое уже было), то выйдет, что общество потешалось над советской демагогией, а до Вьетнама и голодающей Африки и вовсе никому не было дела. Какова удельная доля правды в том и другом, требует обстоятельного выяснения. Но одно можно сказать точно — это была эпоха классического двоемыслия. Тут искусство не врет.

Олег Мавроматти, акция «Не верь глазам своим», 2000 эксперт 2 70-104 2011 Максим Горелик, Ageytomesh.ru
Олег Мавроматти, акция «Не верь глазам своим», 2000
Максим Горелик, Ageytomesh.ru

Сегодня нет официального искусства. Противоположные полюса нынешнего художественного процесса — гладкий живописец Шилов и радикальный акционист Тер-Оганьян, чьи действия готовы интерпретировать и художественная критика, и Уголовный кодекс, — все они представители неофициального искусства. В том смысле, что государство осмыслять себя художественно им не поручает. И даже если кто и пытается творить государственный миф, то исключительно по собственной инициативе. Так что будем считать, что у историка, который, исследуя нас, решит опереться на материал искусства, одной проблемой будет меньше. Другое дело — насколько похожей на правду получится эта картина.

В Геракла

У будущего историка, который решит описать физиономию нашего общества первого десятилетия XXI века, есть все шансы заключить следующее: все общество целиком и полностью было поглощено социально-политическими проблемами. Если судить по общественному резонансу, фиксируемому средствами массовой информации, то самое активное и шумное искусство говорит о политике, и только о ней одной. Группа «Война» устраивает одну за другой скандальные акции, щедро используя ненормативную лексику и ненормативные образы, протестует против всего: против выборов, против бывшего московского мэра и угнетения гастарбайтеров, против ФСБ, против милиции. Группа «Что делать», согласно их собственной декларации, протестует против «любых форм угнетения, искусственного разобщения людей и эксплуатации», а также против «любых форм патриархата, гомофобии, гендерного неравенства». К числу объектов протеста относились и 1-я Московская биеннале современного искусства, и пресловутый проект газпромовской башни Охта-центра в Петербурге.

Валерий Кошляков, из серии «Головы героев», 1991 эксперт 2 70-104 2011 Архив пресс-службы ММСИ
Валерий Кошляков, из серии «Головы героев», 1991
Архив пресс-службы ММСИ

Другой хедлайнер — Авдей Тер-Оганьян — своими акциями, среди которых публичное порубание икон, провоцирует бурные дискуссии: это разжигание розни или артистическая проблематизация отношений общества и церкви. То же и с некогда состоявшимся добровольным распятием Олега Мавроматти — оскорблял ли он чувства верующих или верующие оскорбляли его чувства своим непониманием? Или его недавняя публичная попытка самоказни (проект «Свой/Чужой»), когда художник сидел на подключенном к компьютеру электрическом стуле в ожидании итогов интернет-голосования, которое должно было решить его судьбу: умереть ему или остаться в живых. Если бы число голосов «за» в два раза превысило число голосов «против», компьютер подал бы нужный сигнал, и казнь бы состоялась. 14 ноября ушедшего года среди главных новостей дня: Мавроматти остался жив.

Возможно, будущий историк сначала задался бы вопросом: отчего все это считалось искусством, а, скажем, не изобретательным способом привлечь внимание к чему бы то ни было? Возможно, ему вспомнилась бы знаменитая байка, изложенная «отцом архитектуры» Витрувием в его трактате и многократно повторенная теоретиками Ренессанса и классицизма. Один молодой изобретатель по имени Динократ хотел предложить Александру Македонскому такой проект: превратить гору Афон в его гигантское изваяние, которое в одной руке держало бы новый город. Но к Александру не так легко было пробиться сквозь толпу приближенных. Тогда находчивый Динократ нарядился в львиную шкуру, взял в руки дубину и в обличии Геракла приблизился к толпе, окружавшей полководца. Его, разумеется, заметили, и он изложил свой проект Александру, которому здравый смысл не позволил восхититься затеей. Так вот предметом искусства все же был безумный афонский проект, но не переодевание в Геракла.

Николай Полисский, «Большой адронный коллайдер», 2009, фрагмент инсталляции в ГЦСИ эксперт 2 70-104 2011 Архив пресс-службы ГЦСИ
Николай Полисский, «Большой адронный коллайдер», 2009, фрагмент инсталляции в ГЦСИ
Архив пресс-службы ГЦСИ

Впрочем, с точки зрения историка, мера художественного во всем вышеперечисленном не так и важна. Сделав же вывод о том, что в первом десятилетии XXI века это общество волновали такие проблемы, как отношения с церковью, милицейский произвол, цена человеческой жизни, что отношение к инородцам напоминало натянутую струну, что идея выстроить безобразную башню напротив Смольного монастыря буквально взбесила огромное число вполне миролюбивых людей, он окажется прав.

О труде, науках и искусствах

Отыскать в искусстве наши позитивные ценности куда сложнее. Быть может, это труд — ударный, капиталистический, распахивающий перед человеком ворота в мир успеха и процветания? Впрочем, можно не гадать. Достаточно вспомнить 1-ю Уральскую индустриальную биеннале современного искусства, прошедшую осенью в Екатеринбурге. Спасибо кураторам, они собрали много наших и не наших веских высказываний на тему «кто не работает, тот не ест», а также на тему современного производства, корпоративной эстетики и процветания. Но мало что врезалось в память так, как многоголосье сотрудников разных компаний, исполняющих корпоративные гимны в проекте «Репетиция» Ольги Чернышевой. В старательных завываниях работников «Хенкеля», «Крошки-картошки», «Паркет-Холла», «Техносилы» и прочих кроме общей бездарности наше изощренное ухо улавливает бодрячковый идиотизм пионерских песен. Нет, это не для нас. Пусть будет труд, но только без этих сказок про корпоративное братство, горящих глаз и прочих «взвейтесь кострами».

Александр Бродский, «Дорога», 2010 эксперт 2 70-104 2011 Архив пресс-службы премии Кандинского
Александр Бродский, «Дорога», 2010
Архив пресс-службы премии Кандинского

Зато что мы готовы принять и любить, так это большую науку. И чем она больше, тем светлее ее образ. Никто не станет отрицать, что один из наших самых значительных и масштабных художественных проектов 2000-х был посвящен одному из самых крупных научных экспериментов. Речь о деревянном коллайдере Николая Полисского и его одиннадцати соавторов, сооруженном в музее Mudam в Люксембурге. В том, что сверхтехнологичный и сверхсовременный агрегат воспроизведен в дереве, нет никакой иронии, нет издевательства. Напротив, в нем очень точно выражена следующая мысль. Как это устроено — непонятно, что он делает — словами не скажешь, но ясно, что штука хорошая, важная. Для нас коллайдер — это не потенциальный виновник техногенной катастрофы и не творец зловещей дыры, через которую в мир явится антиматерия, чтобы нас унизить и поглотить. Нет, мы верим в величие, пользу и красоту научной мысли. У искусства есть один способ это выразить — через красоту формы. И в данном случае форма не врет: чем больше наука, тем больше наша к ней симпатия.

Кстати, о красоте. Если верить современным художникам, она не только в науке. Другая территория ее обитания — культурная память. Там совместно проживают Рим и Афины, Константинополь и Царское Село, Иерусалим и Москва 30-х. Сегодняшнее искусство, сколь бы оно ни было ориентировано на инновации (недаром одна из важных премий в области современного искусства у нас называется «Инновация»), не дает усомниться в том, что прошлые эпохи, большие стили плывут вместе с нами на пароходе современности, и притом отнюдь не в трюме. Взять хоть «написанные» темным скотчем на картоне классические портики и головы античных статуй Валерия Кошлякова, хоть роскошные, сверкающие золотом мозаики Ольги Солдатовой. Они совсем про разное: первые про укорененность в нашем сознании классики, чей меланхолический образ проступает сквозь любые наслоения времени. Вторые — про величие большого стиля, которому наши восхищение и ностальгия добавляют сияния. Дмитрий Гутов повторяет рисунки Рембрандта в металле, Вадим Захаров читает старые тексты, смотрит старую живопись и создает объекты, как будто изъятые откуда-то из далекого прошлого. И опять же — с любовью и почтением.

Ищу человека

Ольга и Александр Флоренские, объект из серии «Русский трофей», 2006 эксперт 2 70-104 2011 Архив пресс-службы ГЦСИ
Ольга и Александр Флоренские, объект из серии «Русский трофей», 2006
Архив пресс-службы ГЦСИ

Но где же человек? Есть ли в современном искусстве что-нибудь о нем? Раньше за отдельно взятого человека и его мирок отвечали портрет и бытовой жанр. Благодаря им мы знаем, каким был человек эпохи Возрождения, как гордился собой и своим домом голландский бюргер XVII века, как смотрелась в зеркало маркиза де Помпадур, как видели себя художники-романтики, ценившие автопортреты, и как оттопыривали пальчики кружевницы, перебирая коклюшки. Кураторы лондонской Tate Modern, размышляя о том, как организовать материал современного искусства, избрали жанровый принцип, найдя старым жанрам новые аналоги. И если бытовой жанр, судя по всему, исчез, то портрет сегодня, по их версии, переродился в боди-арт. Но боди-арт, несмотря на то что художник участвует в нем собственным телом, исследует вовсе не человека (даже в его сугубо телесной части), а вещи имперсональные — существующие в обществе табу, связанные с телом, насилие и, конечно, боль, как незабвенный Боб Фланаган, коловший, кромсавший и ковырявший себя всеми доступными способами. Получить представление о нашей человеческой повседневности можно разве что из проектов тандема Виноградов & Дубосарский «На районе». Там как раз все узнаваемо: киоски (когда новый московский мэр снесет их все, мы будем помнить их благодаря художникам), рекламные щиты, собаки в намордниках, барышни в наушниках, обычные люди на обычных улицах. Но только эта «районная» повседневность как будто высосала из них нутро, оставив одни оболочки, которые там и заменяют людей.

Тем не менее частный человек угнездился в искусстве прочно, только не там, где ожидаешь его обнаружить. Он скрылся в вещах, то есть в том, что когда-то имело отношение не к портрету, а к натюрморту, и сегодня называется инсталляцией. Этот человек всегда существовал в инсталляциях Александра Бродского: в коньках, к которым приделан глиняный ботинок, в глиняном телевизоре, домиках, в рукомойнике, пустых бутылках, в его инсталляции «Дорога», за которую в прошлом году он получил Премию Кандинского. Четыре ряда полок в три этажа, покрытых полосатыми матрасами, между ними изображающие окна лайт-боксы, завешенные белой тканью, и столики. На каждом столике — стакан в металлическом подстаканнике и кубик сахара-рафинада. На полу — мужские тапки. Белая ткань на «окнах» колышется, алюминиевые ложки позвякивают в стаканах. Посвящается моменту, когда овладевающая пассажиром железнодорожная меланхолия уже отрезает его от всех привычных вещей и отношений, но еще не позволяет вынуть из пакета чуть теплую курицу.

Виноградов и Дубосарский, работа «D&G» из серии «На районе — 2», 2010 эксперт 2 70-104 2011 Архив галереи «Триумф»
Виноградов и Дубосарский, работа «D&G» из серии «На районе — 2», 2010
Архив галереи «Триумф»

Вещи, очерчивающие пространство личной памяти, очеловечивают мир у Ольги и Александра Флоренских. Что нам до какого-нибудь скелета броненосца, если только он не из корыта, лейки и еще какой-то домашней ерунды, делающей его устройство абсолютно понятным. Ведра, корыта, старая каракулевая шуба, пластмассовый солдатик, чемоданы, фотокарточки неизвестных людей, полуистлевшие конверты — вместилища памяти у Хаима Сокола. Да, и, конечно, такие бездонные резервуары памяти (они же надгробные памятники), как почтовые ящики разных стран и народов — герои инсталляции «Мертвые письма».

И вот что интересно, эта хрупкая субстанция — память одной отдельно взятой души — в нашем современном искусстве выглядит наиболее убедительно. Не в смысле громко, не в смысле событийно, а в смысле самого искусства. Там есть образы, явленные через запоминающуюся форму, цвет, звук, через вещь, верно найденную и занявшую свое точное место. Там нет лиц, выразительных глаз, но нет сомнений, что это про человека, что это самый его интимный портрет. Как у Бродского, глиняные слепки непосредственно с души, которая жива, пока цело ее камерное, очень индивидуальное и насыщенное смыслом пространство, ценность которого не подлежит сомнению. Неизвестно, откроется ли это пространство тому, кто будет описывать наш мир годы спустя.