Сказки пролетариата

Юлия Попова
24 января 2011, 00:00

Вторая книга, вышедшая в рамках проекта «Александр Дейнека. Исследования, книги, выставки. 2009–2011» издательской программы «Интерроса» и Третьяковки, — настоящий, хотя и неслаженный, хор: рецензий, резолюций, воспоминаний близких людей, писем и заметок художника

Дейнека. Живопись.

Первая книга была посвящена графике, нынешняя — станковой живописи. Кроме полного каталога картин в ней есть и подробная биография, составленная из архивных материалов, многие из которых публикуются впервые. Эти «голоса за кадром» восстанавливают исторический и эмоциональный контекст, с которым волей-неволей порывает картина, отправляясь в музей. Взять, к примеру, хрестоматийную «Оборону Петрограда». В 1927 году для выставки в честь 10-й годовщины РККА с Дейнекой заключают договор о создании полотна «Оборона Петрограда от Юденича в 1919 году». Один из пунктов сулит художнику 500 рублей в случае одобрения эскизов, другой — обязует его вернуть 200 рублей аванса, если те не будут приняты. И Дейнеке едва не пришлось возвращать... Однажды, когда он занимался утренней зарядкой, к нему пришел товарищ из выставочного комитета и увидел на мольберте совершенно чистый холст. Дейнека начал выпутываться: «Понимаете, я здесь не работаю. Тесно. Картину я пишу в другом месте. Моя мастерская там…» И дальше: «Поглядел он на меня, на чистый холст… И доложил на комиссии: “Приехал к Дейнеке, а у него — и холст белый, и сам он передо мной голый. Ничего не написал. Думаю, и не напишет”». Но он написал — за неделю. Картину хвалили, не преминув, правда, пожурить за то, что уж слишком много в ней иностранного. Что немудрено — тогда Дейнека был под большим впечатлением от московской выставки немецких экспрессионистов.

За не менее знаменитых «Текстильщиц» ему тоже досталось, и с неожиданной, на сегодняшний взгляд, стороны. «Дейнека делает хорошую попытку показать орнаментальную красоту современной текстильной мастерской, но рисует самих текстильщиц девицами довольно легкомысленного типа», — пишет в 1928 году Тугендхольд. Другие видят в «девицах» нечто «идеальное» и «напудренное», этим-де художник «прикрывает жизненную типичность». «Жизненная типичность», и правда, совсем не про Дейнеку, и тут до обвинений в формализме один шаг. Эхо битв с формалистами, чьи кости уже трещат под гусеницами соцреализма, слышно в письме из Америки, куда художник приехал в 1935 году с выставкой советского искусства: «Ну, а в Москве, мне пишут, все прорабатывают и чистят». Вскоре в журнале «Под знаком марксизма» появляется и разбор-донос «Обороны Петрограда»: «… люди, изображенные художником, оказались безликими, неконкретными и лишенными переживаний. <…> Проявление формализма в советском искусстве — пережиток капитализма, сугубо враждебный делу социализма». По этому поводу Дейнека на одном совещании говорит с завидной самоуверенностью: «А чего я буду нервничать по поводу того, что написано мною, хотя бы “Обороны...”? Можно ее называть формалистической. Можно называть рационалистической или героико-реалистической — это вообще уже история. Есть вещи, которые уже нельзя выкинуть <…> можно оригинал уничтожить, но они существуют в миллионах тиража. И когда массовый зритель придет и будет спрашивать, что это значит, что вчера эта вещь была, а сегодня она вредна, что вы на это ответите?».

Ответ, конечно, нашелся бы, упорствуй Дейнека в своем «формализме». Но с конца 30-х он стремительно идет к «жизненной типичности», все повышая градус светлого ликования. Правда, эта радость бытия, которая повергает других художников в слащавую бытовуху, у него фальшива не всегда, точнее, не фальшива в двух случаях: когда речь идет о спорте и об авиации. «В ту зиму (1920 года. — «Эксперт») под Курском я впервые сел в самолет “Фарман”, этот старый самолет мне показался тогда прекрасным. Построенный из дерева и покрытый полотном, дрожа и вибрируя, он поднял летчика и меня на высоту версты. <…> Меня буквально потрясла лавина новых, самых неожиданных впечатлений. Я забыл, что я художник: впечатления не затронули мои профессиональные качества, они не были подготовлены к этому событию. И только годы спустя я видел прямую связь моего творчества с первым полетом», — пишет он об этом полезном для искусства событии.

Эпоха всенародного счастья закончилась, а в записке отдела науки и культуры ЦК, адресованной Хрущеву, Дейнека по-прежнему среди формалистов («В связи с ослаблением идейно-воспитательной работы за последнее время среди художников оживились формалистические и эстетские настроения. При обсуждении выставок поднимаются на щит художники, еще не преодолевшие формалистических пережитков в своем искусстве…»). На дворе 1954 год, Дейнеке 55, преодолевать что бы то ни было поздно. Но, по счастью, через каких-то пару-тройку лет эти самые «пережитки» входят в моду. В 1957-м Академия художеств проводит персональную выставку Дейнеки. Теперь уже его аккуратно пинают за «Открытие колхозной электростанции» (здесь он как никогда был близок к «преодолению») и радостно встречают работы 20-х годов. Теперь это классика, отправная точка для борьбы со сталинским официозом. В 64-м он делает авторское повторение «Обороны Петрограда» и до самой смерти в 69-м пишет молодых инженеров, коренастых доярок и залитых солнцем купальщиков, куда больше, чем в 20-х, соответствуя собственному, написанному в молодости восторженному манифесту: «Яркие порывы, титанические размахи пролетариата, солнцекрасочно хочется набросать тысячью самоцветных каменьев <…> Картины современности — сон, яркий детский сон, который разве может уложиться в рамки реальности с ее фотографией. Ведь это сказки — сказки пролетариата, творящего свою яркую жизнь».

Дейнека. Живопись. — М.: Издательская программа «Интерроса», 2010. — 496 с.