Месть и мост

Максим Соколов
31 января 2011, 00:00

Обыкновенно развитое чувство мести связывают с феодально-дворянскими пережитками, если не с родоплеменным строем. Тогда как развитие новейших начал свободы и прогресса есть эмансипация от пережитков, то есть, логически рассуждая, также и от чувства мести.

На практике же мы видим картину прямо противоположную. Чем сильнее приверженность новейшим началам, тем более лицо или учреждение склонно к открытым декларациям «О, я буду страшно отомщать!», «Всех к ответу призовем!» etc. Довольно вроде бы архаическое «Шиитский пес, в Стамбуле мы с тобою разочтемся!» ретранслировалось в современное «Чекистский пес, в Гааге мы с тобою разочтемся!» Хотя проклятия до седьмого колена еще не стали обыденной деталью демократического дискурса, но до четвертого (правнуки хамовнического судьи Данилкина, проклинаемые на страницах гламурного журнала) — уже.

Отчасти тут случай, когда бессилие находит выход в злобе «Утек, подлец! Ужо постой, расправлюсь завтра я с тобой», каковая злоба облекается в грозные напоминания о том, что Тарпейская скала недалеко от Капитолия. Явно по разряду таких напоминаний проходит если не полностью радостная, то уж сильно злорадостная реакция на мятежи в Северной Африке. Ниспровержение тунисского бен Али, возможное скорое низвержение египетского Мубарака проецируются на отечественные фигуры, укрепляя их в желании всех с Тарпейского раската покидать.

Когда речь идет о фигурах достаточно непристроенных, это, конечно, укрепляет в нежелании и впредь видеть эти фигуры где-либо, кроме как в нынешней глубокой маргиналии, однако если бы речь шла только об их угрозах и проклятьях, с тем можно было бы смириться. Тем более, говорят, это облегчает.

Сложность в том, что идея вечного мщения легализуется далеко не только на политической периферии, но и в политических центрах, имеющих некоторое отношение к реальным решениям в реальной политике. Что может иметь для политики самые сильные последствия. Ино дело, когда войны — даже и самые ожесточенные — кончаются миром, ино дело, когда они кончаются мщеньем. В последнем случае градус ожесточения неизбежно возрастает до крайней степени, поскольку возведение мести победителя в общепринятый политический императив означает упразднение почетной капитуляции и утверждение принципа «пленных не брать». По крайней мере, всемерное приближение к этому принципу.

Это можно назвать войной после победного конца или прибалтизацией политики — по имени тех стран, для которых самое интересное началось после достижения заявленной цели, т. е. после возвращения независимого статуса, когда чем дальше уходил в прошлое 1940 г., тем острее делались прежние обиды и желание за них отомщать.

Например, эстонские боль и горечь в 2007 г. оказались куда сильнее, чем в 1992-м. А Ю. М. Лужков, невозбранно ездивший в Латвию в период своего градоначальства — хотя оно сопровождалось разными резкими его речами об этой стране и периодическими покушениями на бойкот рижских шпрот, после утраты поста мэра Москвы попал в черный список невъездных в эту маленькую, но гордую страну. Тут терпеть его былое поведение стало абсолютно невозможным. Если бы речь шла только о Ю. М. Лужкове, можно было бы списать на то, что его политическая биография вообще изобилует неприличными курьезами, но речь-то не только о нем. Биография ген. Ярузельского не является ни неприличной, ни курьезной, а с генералом случилось то же самое: чем дальше прошлое, тем невозможнее его терпеть и тем насущнее святая месть. Особенно когда ее можно вершить уже в полной безопасности, ничем не рискуя. То есть подписание мира есть повод не поставить точку, а наоборот — раскрыть скобки. И чем далее, тем более развернутым образом.

Когда бы речь шла о временах послевоенных (в буквальном смысле слова, после настоящей войны), прибалтизация политики была бы отчасти понятна, хотя особо разумной все равно бы не делалась. На Нюрнберг тут вряд ли стоит ссылаться, поскольку на один-единственный Нюрнберг, с «часом ноль», оккупационной юстицией и явленными миру архизлодействами поверженного режима, является много больше простой мстительности по отношению к совсем не архизлодеям, порожденной версальским принципом «боши заплатят за все». Не будем уже говорить, что в результате реализации этого принципа боши заплатили за все с такой лихвой, что мало никому не показалось. Обратим лишь внимание на то, что когда принцип «заплатят за все» предполагается применять не к побежденным в настоящей войне, а к оппонентам, подписавшим почетную капитуляцию во избежание настоящей гражданской войны и пролития братской крови (в этом смысл т. наз. круглого стола), это означает, что как раз пролитие крови благодаря прибалтизации делается куда более вероятным.

Создана богатая прецедентная база неприятностей, ожидающих того политика, который согласится на круглый стол. Сегодня к этому (тут публика тоже ликует) добавляется сильная необеспеченность бытия такого политика, который хоть круглого стола и не проводит, но, подобно С. Альенде, отстреливаться до конца также не готов, предпочитая бегство. Когда Франция, много десятилетий жившая с тунисским бен Али душа в душу и уж точно все знавшая про его грехи, строго отказывает ему в убежище, она могла бы вспомнить хотя бы про то, что не дай в 1830 г. Англия прибежище Карлу X, последний из Бурбонов мог бы сопротивляться более решительно. См. также бегство персидского шаха в 1979 г., который хотя бы не имел проблем с прибежищем. Теперь, вероятно, принято воспитывать державцев таким образом, чтобы в случае мятежей они доблестно кончали свою (и если бы только свою) жизнь в бою средь дворцовых покоев.

Можно воспитывать и так, но тут надо бы определяться. Если цель — революционное и красочное свержение тирании, чтобы урок царям навеки остался в хрестоматиях, тогда можно культивировать святую и долгоиграющую месть. Если цель — мирное разрешение глубоких кризисов, тогда применяют не святую месть, а золотой мост. От соединения моста с местью ничего разумного быть не может.