Чеченский послед

Наталия Курчатова
28 февраля 2011, 00:00

В новом романе «некоего чеченского писателя» его родина предстает в неожиданном качестве — не гнездом сепаратистов, но последом погибшей Империи

Садулаев Герман. Шалинский рейд

Германа Садулаева часто воспринимают скорее персонажем, нежели автором, и глупая, по сути, история конца прошлого года, когда коллективный разум прославил Г. С. «неким чеченским писателем», а недалекий телеведущий сумел подловить на этот крючок известного Героя России, больше сообщает о времени и возможном положении (и «приложении») литератора, нежели об авторе и его текстах. Доля смысла в подобном жестоком фарсе, безусловно, есть: писатель как автор текстов в медийном обществе не просто мертв — его не существует. Любой текст может быть легко присвоен и переварен Сетью до полного обезличивания, и автор так или иначе вынужден сливаться с ним, отождествляясь с персонажами.

В этом много детского и/или фольклорного; такого рода сознанию свойственно выводить текст из жизненных обстоятельств сочинителя, а то и придумывать ему биографию. Но в ситуации, когда «культура» перестала быть достоянием образованного большинства, такое положение дел — естественно и надолго. И как бы ни возмущался автор выпавшей ему ролью, зачастую он неплохо сечет не только текст, но и контекст и по мере сил подыгрывает. Так и новый роман Садулаева можно охарактеризовать как «альтернативную биографию», где автор сливается с персонажем по праву единой, в масштабах истории, судьбы.

Его герой, образованный чеченец-полукровка (мать — русская), возвращается в родное село между двумя кавказскими войнами нового времени. Прошедшие годы в большом мире ознаменовались распадом Империи, а в малом мире чеченского села (Садулаев дает четкую географическую привязку — это Шали) и вовсе всеобщим распадом. Выпускнику ленинградского юрфака приходится осваивать шариатское право, о котором даже сами его адепты имеют весьма приблизительное представление.

« — Скажи мне, что такое, по-твоему, шариат?

К моему большому удивлению, Муса справился со смущением и ответил уверенно и твердо:

— Шариат — это когда нет богатых и бедных, когда помогают больным, вдовам и сиротам, когда награждают и наказывают по справедливости, а не за деньги, когда нет пьяниц и наркоманов, нет бездельников, все работают и торгуют честно, никто не наживается на беде другого, когда правят самые достойные и мудрые, когда закон и порядок, нравственность и взаимопомощь.

Я был потрясен. И едва нашел в себе силы поиздеваться над Мусой.

— А “от каждого по способностям — каждому по труду” — это шариат?

— Да, шариат! — Муса энергично закивал головой.

— Случайно не помнишь, это из Корана или из Сунны?

— Из Сунны… наверное… — Муса снова стал застенчивым.

Мы разговаривали в общем кабинете, и старшие по возрасту сотрудники, заставшие советскую идеологию, уже попадали от хохота.

— Это из Ленина, Муса».

Положим, выпускник юрфака тоже слегка напутал — цитируемое высказывание восходит через французского социалиста Прудона чуть ли не к утопистам, а «старшим по возрасту сотрудникам», как и главному герою, скорее всего, известно из Конституции СССР 1936 года как «принцип социализма». Но направление мысли ясно, и при всей его неожиданности кажется весьма убедительным. Развивая мысль, Садулаев замечает, что в мятежной Чечне действовало советское право: «законы и другие акты СССР и РСФСР применяются на территории Чеченской Республики постольку, поскольку они не противоречат Конституции Чеченской Республики».

Отсюда уже совсем недалеко до парадоксального вывода, что это не Чечня отделилась от России, но Россия отделилась от СССР, а Ичкерия, соответственно, предпочла остаться верной социалистическому союзу.

На сюжетном уровне романа критики отмечали вопиющую несобранность — повествователь, будто захлебываясь, вываливает зарисовки, клочки воспоминаний, прыгает во времени и пространстве: из ленинградской общаги начала девяностых — в воюющую Абхазию, в одичавший, полувымерший Баку, в Грозный времен дудаевского переворота, а оттуда — снова в родное Шали. Этот пестрый ковер воспоминаний складывается в единое целое только с высоты главной мысли, которую на свой лад вам сформулирует любой «нерусский» бомбила, заставший СССР: «Русские, почему вы нас бросили?» Тогда становится очевидной и динамика романа, передающая неуклонный распад и общества, и отдельных личностей — начав чеченским милиционером, по мере сил пресекающим бесчинства мутных дельцов и беспредел «исламских» молодчиков, герой со временем становится настоящим боевиком. А республика от «шариатского социализма» все дальше скатывается в оголтелый феодализм. «Бросившие» русские, возвращаясь, лишь закрепляют этот сложившийся статус-кво, узаконивая власть тех, кто сумел ее взять.

Сложно судить, насколько это соответствует реальности, но ведь мы сейчас не о ней, а о ее отражении в романе, пусть и исполненном яростной публицистичности: так вот, отражение это пугающе достоверно.

Несмотря на то что «Шалинский рейд» вряд ли можно назвать образцом стиля и композиции, временами его хочется разобрать на цитаты; у Садулаева особенно пронзительны некоторые образы — как, например, навязчивый образ погибающей страны, общности людей, связанных единой судьбой. «Когда самолет разваливается высоко-высоко в небе. Например, из-за взрыва на борту. Или попав в зону сильной турбулентности. Пассажиры, особенно непристегнутые, просто вываливаются, как горошины из стручка. Пристегнутые не вываливаются. Они упадут в другом месте с обломками самолета, которые еще будут куда-то лететь по инерции».

Только будучи одной из «горошин», лишившейся и почвы и стручка, можно такое написать.

Садулаев Герман. Шалинский рейд: Роман. — М.: ООО «Ад Маргинем Пресс», 2010. — 304 с. Тираж 2000 экз.