Не разрезайте пуповину раньше времени

Татьяна Гурова
главный редактор журнала «Эксперт»
25 апреля 2011, 00:00

Пока у госкомпаний существуют не только рыночные, но и общегосударственные цели, выводить их из-под оперативного контроля правительственных чиновников нецелесообразно

Рисунок: Игорь Шапошников

Пока чиновники из советов директоров госкомпаний освобождают места для независимых директоров, аналитики продолжают обсуждать полезность такого шага. Вместо прежнего потенциального конфликта интересов госчиновника, вынужденного одновременно решать задачи управления отраслью и задачи управления компанией, возникает новый, не менее существенный конфликт: сможет ли независимый директор одобрить наличие у государственных компаний нерыночных, затратных, но стратегически важных для страны задач? Об этом мы беседуем с главным научным сотрудником Института народнохозяйственного прогнозирования РАН Яковом Паппэ.

Яков Шаевич, вы один из немногих экспертов, кто негативно отнесся к идее вывода из советов директоров государственных компаний представителей правительства. Почему? Ведь концепция проста: смена директоров на независимых повышает инвестиционную привлекательность и компаний, и России за счет устранения слишком тесной управленческой связи между государством и крупнейшими игроками рынка.

— Все это хорошо чисто теоретически, а точнее, по учебнику. Действительно, если министр сидит в совете директоров своего профильного предприятия, то он может оказывать ему протекцию и, таким образом, нарушает условия свободной рыночной конкуренции. Но в реальной экономике работать на конкурентном рынке не всегда значит иметь только рыночные задачи.

Государственные компании почти автоматически имеют и другие задачи. Их ставят им власть или общество, которое, по сути, и является акционером. И зачастую эти задачи не связаны с обязательным рыночным успехом, рыночной оптимальностью. Это очень просто понять: государственные компании потому и государственные, что с их помощью решаются содержательные государственные задачи. Если таких задач нет, то встает вопрос: почему они находятся в госсобственности? Если временно, просто потому, что сейчас не выгодно продать, — это одна ситуация. Но мне почему-то кажется, что многие из указанных президентом восемнадцати компаний содержательные задачи имеют. А тогда непонятно, почему они не должны иметь в своих СД прямых представителей правительства.

Мне кажется, что власти в меньшей степени, чем вы, ставят вопрос о решении государственных задач государственными компаниями. Скорее доминирует идея уменьшения роли государства и необходимости превращения госкомпаний в обычных конкурентных участников рынка. Так современнее, что ли, будет.

— Тогда пусть так и скажут, что у государственных компаний нет государственных задач. И единственный критерий успеха для них — капитализация и прибыль, а единственная цель государства — получение от них налогов и дивидендов. Но я, честно говоря, не верю, что это так.

Зачем тогда выводились на биржу «Роснефть», госбанки?..

— Потому что была вполне разумная идея, что госкомпании должны получить объективную оценку на фондовом рынке — это самый лучший контролер текущей экономической эффективности. Но одновременно перед этими же компаниями правительство ставило и будет ставить специальные задачи.

Например?

— Кто у нас отвечает за Восточную Сибирь? «Роснефть». Ей отводится ключевая роль в решении двух задач: наполнить в будущем трубу второй очереди ВСТО, а также поддерживать и развивать энергетическое сотрудничество с Китаем. Независимо от того, является это рыночно оптимальным или нет. Именно за это она, например, получила и само Ванкорское месторождение, и действовавшие до последнего времени налоговые льготы по нему. И не только это.

А что же значит присутствие «Роснефти» на бирже?

— Это значит, что она не имеет права быть убыточной или принимать решения, которые обрушат ее капитализацию.

Мне кажется, что во власти существует как минимум две идеи по отношению к госкомпаниям, находящиеся в конфликте между собой. С одной стороны, идея приватизации государственных активов, с другой — решение специальных задач. Здесь есть какая-то раздвоенность. И в этом смысле наши государственные менеджеры, по-видимому, большие приверженцы рыночной экономики, чем мы с вами.

— Тогда об этом нужно говорить прямо. И прекратить навязывать нерыночные задачи. Но это невозможно. Например, «Газпром». Считать, что у него нет дополнительных задач, кроме получения прибыли, — абсурд. Зачем ему тогда всего так много надавали? ВТБ и Россельхозбанк… Совсем странно. У нас, что, последний кризис в стране? Как в следующий раз будем помогать промышленности и аграрному сектору, через какие каналы?

Яков Паппэ эксперт 750 2
Яков Паппэ

Наверное, предполагается, что ВЭБ и подобные ему институты развития справятся.

— Действительно, в этот кризис первичным каналом кредитования был именно ВЭБ. Но мне кажется, что оптимальной была ситуация, когда он действовал в системе других госбанков, которые конкурировали между собой, предлагая разные условия и разные способы контроля. Только одновременно они смогли решить задачу перебрасывания государственных денег промышленности. Один бы ВЭБ этого не решил.

Дальше, «Алроса». Вообще, компания уникальная — регионообразующая и единственная в отрасли. Есть ли у нас компании, которые конкурируют с «Алросой» в алмазодобыче? Я таких не знаю. Кроме того, ее эффективность сильно зависит от взаимодействия с Гохраном. Конкурентное преимущество «Алросы» на мировом рынке — возможность, когда нужно, продавать свою продукцию в Гохран. А Гохран — это ведомство Кудрина.

И он должен быть в курсе того, что происходит в компании, с которой он находится в плотном взаимодействии.

— Да. Или нужно соглашаться с тем, что компания, которая является регионообразующей и единственной в отрасли, будет все время на американских горках. То у них будет конкретно пусто, то у них будут появляться сверхприбыли, которые непонятно на что будут идти.

Дальше смотрим: «Аэрофлот». Он потому и был недоприватизирован, что мы хотели иметь национального перевозчика, который имел бы некие обязательства перед обществом: либо возить дешево, либо по невыгодным маршрутам. Конечно, он экономически эффективен, но, в частности, потому, что пользуется какой-то господдержкой.

В той же логике — создания особой национальной нефтяной компании — объяснялась, мягко говоря, неэкономическая экспансия «Роснефти». И если мы сейчас от этого отказываемся, то мне, честно говоря, просто Ходорковского жалко — ЮКОС уже и так был очень эффективной рыночной компанией, выше всех других оцениваемой международными инвесторами.

Мысль понятна. Но скажите, а в других странах, я имею в виду Запад, существует ли такое количество компаний с государственными задачами и как они устраивают свое взаимодействие с властью?

— Сейчас, я думаю, нет. А лет тридцать назад, например во Франции, было, наверное, с десяток таких компаний.

Французская экономика при этом не стала суперсильной.

— Но и не ослабла относительно суперлиберальной британской. Сейчас мы не найдем в развитых странах ни национального авиаперевозчика — их сменили транснациональные альянсы частных игроков, ни национальной нефтяной компании, поскольку все они являются нетто-импортерами. Мы не найдем там банков типа ВТБ и Россельхозбанка, а если там есть сельхозбанки, то они регулируются не правительством, а законодательством. Но это сейчас. А если мы отойдем по времени в 1960–1970-е годы, то не только во Франции, но и в Германии, и даже в Великобритании можно указать не один десяток компаний, работающих на конкурентных рынках. Не один десяток компаний прибыльных, заботящихся о дивидендах и капитализации, но одновременно решающих задачи, поставленные государством, и получающих соответствующие привилегии и контроль на уровне правительства.

Например?

— Electricite de France, Gaz de France, Deutsche Post, Deutsche Bahn.

А у японцев как это было устроено?

— У японцев система другая. Власть и бизнес там не формализовали свои отношения, но государственные приоритеты и государственная поддержка постоянно обсуждались в режиме консультаций. Однако японский вариант у нас сейчас невозможен. Когда Япония решала задачи строительства большой экономики, она в каком-то смысле была еще вне глобального фондового рынка. Наши уже имеют капитализацию, и все связи с властью должны быть формализованы. Потому что если вы на фондовом рынке, то неформальные связи порочат, а формальные — нет. Для рынка это ясная ситуация. Он может оценить, что сейчас связи слишком тесные, а может и, наоборот, оценить их как положительный момент, но все должно быть прозрачно. Сейчас акции ВТБ и «Роснефти» неплохо торгуются скорее потому, что это госкомпании. Попробуйте их сейчас резко приватизировать, и вы увидите, что будет.

Но мы должны признать логику тех, кто поддерживает такое изменение состава СД. Здесь же очевидно есть не только теоретические плюсы.

— Они, скорее всего, исходят из трех вещей. Во-первых, что государство — плохой собственник, и это чистая правда. Во-вторых, что в нынешней системе объективно существует конфликт интересов. Хотя я его не вижу: министр — член СД объективно должен учитывать и задачу капитализации, и некие государственные задачи. То есть система сбалансирована. И наконец, третья идея: во всем мире в советах доминируют независимые директора, пусть и у нас так будет. Но такая модель доказала свою успешность только для тех компаний, капитал которых действительно распылен между тысячами и миллионами мелких акционеров, а менеджмент действительно наемный. В других случаях эти независимые директора очень часто оказываются слабыми и подыгрывают мажоритарным акционерам или менеджерам-инсайдерам.

Может быть, есть какая-то частная причина такого решения?

— Можно предположить недовольство кем-то конкретным. Например, Игорем Сечиным, который завяз со сделкой с ВР. Или, к примеру, министром сельского хозяйства, который плохо справился с засухой. А чтобы не убирать кого-то конкретно, решили убрать всех сразу.

И вы хотите сказать, что идея заключается в том, чтобы заменить людей, плохо сведущих в сельском хозяйстве, на людей, хорошо сведущих в сельском хозяйстве.

— А это зависит от того, на кого будут менять. Есть два варианта. Менять на действительно независимых, то есть действующих только по велению своего сердца и разума. Или на поверенных, действующих согласно полученным директивам. Начнем с первого варианта. В мире независимые директора, по идее, представляют некую распределенную мудрость фондового рынка.

Почему именно так? Можно представить себе ситуацию, когда в СД отправляются независимые директора, действующие от имени того рынка, на который работает эта компания. Например, в Россельхозбанк направляется председатель Зернового союза, и там он напрямую представляет широкие интересы государства — или сельхозпроизводителей.

— Это было бы отлично. Но такая схема возможна для Объединенной зерновой компании, для Россельхозбанка.

Можно и для ВТБ. Пусть там сидят представители Ассоциации региональных банков и поясняют ВТБ, чем он может помешать развитию либеральной банковской системы.

— Но это совершенно невозможно для «Роснефти», «Газпрома», «Алросы». Кто там их конкурент или их потребитель?

— «Газпром» — Тимченко. «Роснефть» — Алекперов… Я шучу.

— Пожалуйста, ради бога. Но если не фантазировать, то первый вариант почти невозможен. У любого квалифицированного независимого директора будет конфликт интересов покруче, чем у министра. Его профессиональная репутация будет сопротивляться утверждению задач, связанных с затратными, но необходимыми для России проектами, даже если он как гражданин будет согласен с тем, что такие проекты России нужны.

Поэтому, скорее всего, будет реализован вариант, когда назначат представителей, работающих по директивам того же правительства или Кремля, только теперь непонятно, кем, как и когда написанным. Никакой активной роли у них не будет, даже если это авторитетные эксперты, профессора, бывшие или действующие управленцы из бизнеса. Таким образом, мы выводим ключевую часть системы корпоративного управления из-под какого бы то ни было наблюдения. Если раньше было понятно, кто за что голосует, то теперь появляется «правительство решило». Результат очень интересный: СД превращается в Государственную думу 2000-х годов.

Почему?

— Потому что до сих пор контрагентами власти в компании являлись две полновесные фигуры: президент или гендиректор и председатель СД — министр. Они оба были влиятельны, между ними могли быть несогласия, вплоть до публичной дискуссии. Теперь такой контрагент один — гендиректор. Второй — поверенный, действующий по директиве, — фигура по определению невлиятельная и молчаливая. То есть мы не увеличиваем, а уменьшаем прозрачность корпоративного управления.

Как эти изменения повлияют на программу приватизации госкомпаний?

— На мой взгляд, негативно. Нынешние действия приведут к удешевлению пакетов. Потому что, грубо говоря, «Алроса» без Кудрина будет продаваться хуже, чем при нем.

А с учетом наличия государственных задач вы скорее сторонник или противник приватизации?

— Я бы с удовольствием уже сейчас продал до 25 процентов акций любой из этих восемнадцати компаний. И неважно кому — иностранцам или нет. Думаю, что через какое-то время я бы согласился и с продажей 49 процентов. Что касается контрольного пакета, то если такое время и наступит, то я уж точно буду глубоко на пенсии и мое мнение никого не заинтересует.