Соха уже не зовет

Иван Рубанов
25 апреля 2011, 00:00

Устойчивое развитие — одна из самых популярных тем в мире. Если угодно, появление этой концепции свидетельствует о научной и моральной зрелости общества, которое в состоянии думать не только о сегодняшнем дне и текущем уровне потребления, но и о долгосрочных последствиях хозяйственной деятельности. В значительной степени устойчивость связана с сельским хозяйством, которое покрывает ежедневные, базовые потребности человечества и вместе с тем является одной из главных причин деградации и загрязнения окружающей среды.

За полтора столетия механизация, химизация и электрификация преобразили облик этой отрасли, она стала гораздо более производительной, интенсивной и теперь чаще ведется на коммерческой основе. Вместе тем демографический рост и разница в прогрессе сделали мировой агропродовольственный комплекс менее устойчивым и сбалансированным. В то время как в развитых странах наблюдается аграрное перепроизводство, около 900 миллионов жителей развивающегося мира страдают от голода, невиданных масштабов достигли экологические проблемы — эрозия почв, их химическое загрязнение, обезлесивание и опустынивание. Одним из решений этих проблем многим видится концепция устойчивого сельского хозяйства, в рамках которой ученые-экологи предлагают вернуться к опыту предков или заменить индустриальное формы сельского хозяйства их «зелеными» аналогами (см. схему). Но что это за альтернативы и насколько они применимы к реальным условиям современного мира?

Сытый голодного не разумеет

Понятие «устойчивое сельское хозяйство» (УСХ) было введено еще в начале прошлого века. Сейчас существует несколько сотен трактовок этого термина, и, несмотря на заметные разногласия, большинство ученых солидарны в определении ключевых признаков. В соответствии с общей концепцией оно должно одновременно: а) обеспечивать производство достаточного для общества количества продовольствия (это можно назвать социальной составляющей устойчивости); б) быть прибыльным и гарантировать высокий уровень достатка занятых в сельском хозяйстве граждан и их семей (экономическая составляющая); в) обеспечивать долгосрочную устойчивость агросистем и не наносить вреда окружающей среде (экологическая составляющая).

Ключевой постулат общей концепции устойчивого развития о равноценности и равнозначности всех трех компонентов в сельском хозяйстве на практике не работает. И история, и сравнительный географический анализ заставляют сделать вывод, что отдельные фермеры, отрасль в целом и даже целые государства ранжируют три цели по приоритетности и достигают их последовательно. В первую очередь решается проблема нехватки продовольствия и голода, после того как эта тема закрыта, фермеры стремятся ликвидировать собственную бедность и уже только потом вместе с обществом активно включаются в деятельность по экологизации сельхозпроизводства. Хотя многим исследователям такая логика может показаться слишком примитивной и противоречащей комплексному подходу, но на практике она работает очень хорошо.

Движение от одних аграрных форм и приоритетов к другим тесно увязано с укладами. Одними из основных являются так называемые натуральные и малотоварные хозяйства, которые пару веков назад доминировали повсеместно и теперь остаются основой сельского хозяйства большинства развивающихся стран. Такие хозяйства, обычно состоящие из членов одной семьи, в первую очередь работают на самообеспечение продовольствием, сбывают на сторону лишь излишки продукции, то есть слабо вовлечены в товарные отношения. Известнейший исследователь этой формы агроэкономист Александр Чаянов еще в начале прошлого века доказал, что для крестьян большинство экономических критериев вроде себестоимости, ренты и доходности имеют немного смысла, а свою деятельность они организуют так, чтобы обеспечить себя продуктами питания и наиболее полно использовать трудовые ресурсы, при этом нагло игнорируя соображения экономической эффективности.

Примером того, как аграрии и государства посылают в «игнор» уже приоритеты экологии ради дополнительного дохода, могут служить бразильские фермеры-пионеры, которые вырубают участки сельвы, полностью разрушая местные экосистемы, забрасывают их в течение нескольких лет и приступают к освоению новых. «Для них не существует побуждающих мотивов для сохранения угодий, — пишут американские экологи Якоб Бендикс и Карол Либер. — Поэтому они интенсивно используют земли, чтобы получить как можно большую выгоду. Экологическая составляющая стоимости существует, но она играет подчиненную роль по отношению к другим составляющим. Бразилия нуждается в производстве товаров, идущих на экспорт, что способствует решению проблемы государственного долга… стимулирует проекты по развитию животноводства… расширение площадей некоторых экспортных культур».

Не так уж сложно определить ступеньки перехода от решения одной актуальной задачи к другой на основе статистических данных. Так, о проблеме голода, сложностях с обеспечением продовольствия можно говорить, если среднедушевое потребление продуктов питания находится на уровне или ниже минимальной медицинской нормы — около 2800–2900 ккал в сутки. Эмпирическим способом можно также установить, что в тех странах, где фермеры в среднем за год дают 16–18 тыс. долларов добавленной стоимости или более, наблюдается почти полный доступ к базовым элементам социальной инфраструктуры (образование, медицинское обслуживание, доступ к питьевой воде), а доля населения, находящегося за чертой бедности, приближается к нулю.

По описанным критериям с рядом оговорок и ограничений страны мира можно разбить на три условные группы (см. таблицу 1). Одну, которая приблизительно соответствует списку развитых стран, можно назвать группой с экологически ориентированным сельским хозяйством. В историческом масштабе вместе с развитием производительных сил там последовательно были решены задачи социальной (покончено с голодом), а затем и экономической устойчивости (достигнут высокий уровень достатка занятых в сельском хозяйстве), теперь эволюция близка к завершению, внимание в основном сконцентрировано на экологических проблемах. Иное дело страны третьего мира. Часть из них, в основном это беднейшие государства, плотно застряли на первом этапе (социально ориентированное сельское хозяйство) и никак не могут справиться с проблемой голода. Другая часть, вроде Турции, Мексики, Бразилии вместе со странами переходной экономики (включая с некоторыми оговорками Россию), продвинулась по пути прогресса до экономически ориентированного аграрного производства или же зависла в промежуточных позициях.

Описанное деление, а также принципиальную разницу в приоритетах до забавного точно подчеркивает сравнение приоритетов аграрной политики разных стран. В развитых странах, по некоторым оценкам, порядка 60% законодательных актов, связанных с отраслью, имеют природоохранную направленность. Это, например, консервация земель (то есть вывод ее из сельхозоборота) и стимулирование деинтенсификации производства, в первую очередь за счет заметного уменьшения использования химикатов. Так, в ЕС (данные Еврокомиссии) уже к концу 1990-х около 20% сельхозугодий использовались по так называемым агроэкологическим схемам, предполагающим существенное сокращение внесения агрохимикатов и финансовые бонусы за это. В Люксембурге, Австрии и Швеции доля таких земель превышала 60%, а в Финляндии была лишь немногим меньше 90%. В то же время такие бедные и плотно заселенные страны, как Индия, Бангладеш, Пакистан, от 60 до 90% с трудом наскребаемых аграрных бюджетов направляли на ровно противоположные цели, а именно на субсидирование закупок минудобрений с целью увеличения доз внесения, повышения урожайности и решения продовольственной проблемы.

Из описанной эволюционной модели вырисовывается нетривиальный вывод: аграрный сектор развитых стран, базирующийся на индустриальном производстве, куда ближе к идеалам устойчивого развития, нежели традиционные аграрные системы беднейших стран. Впрочем, наше мнение еще радикальнее: именно традиционные агросистемы, а не индустриальное производство теперь наносят больший вред окружающей среде.

В новых условиях не работает

Вторая часть утверждения может показаться абсурдной, ведь традиционное сельское хозяйство без химикатов, электроэнергии, средств механизации существовало веками — то есть вроде как устойчиво в долгосрочной перспективе. Индустриальные же практики, напротив, достижение последних десятков лет, и именно с ними ассоциируется резкий рост антропогенной нагрузки на окружающую среду.

На самом деле представления об устойчивости и неизменности традиционных систем идеализированы. Например, в Палестине за три тысячелетия активного сельскохозяйственного освоения плодородный слой был смыт с половины земель, которые превратились в болотистые районы, подверженные малярии. В Средневековой Европе растущая численность населения потребовала вырубки под пашню двух третей лесов (к слову, в индустриальном XX веке их площадь увеличилась вдвое). У географов и историков фигурируют даже отдельные апокалипсические примеры, когда с сельскохозяйственной деятельностью увязывают гибель целых цивилизаций вроде майя и шумеров. Впрочем, все эти «кейсы» из прошлого даже не главное. Традиционные формы сельского хозяйства вроде подсечно-огневого земледелия или экстенсивного скотоводства действительно зачастую были хорошо встроены в экосистему, однако ситуация кардинально изменилась с началом демографического взрыва.

В результате резкого роста плотности сельского населения биосистемы стали использоваться интенсивнее, в оборот начали вовлекаться экологически ранимые территории. В районах кочевого животноводства и подсечно-огневого земледелия в Африке и Азии сроки выпаса и перелога сократились с 30–40 до 4–5 лет, воздействие традиционных агротехнологий на окружающую среду превысило критический предел, что стало приводить к деградации экосистем. По подсчетам французского географа Пьере Гоуроу, применение традиционных для тропической Африки экстенсивных агротехнологий, при которых не используются агрохимикаты и сельскохозяйственная техника, позволяет прокормить не более 80 человек на квадратный километр, в то же время в таких странах, как Нигерия, Уганда, Руанда, Бурунди, этот показатель уже превышен в 2–5 раз.

«Увеличивающаяся численность населения оказывает сильное давление на леса Конго, что усугубляется бедностью обширных слоев населения и беженцев, — пишет Кетчум Дэвидсон из Лесного университета Торонто. — Проблема связана с новыми поселенцами… которые увеличивают давление на землю, флору и фауну… наносят ущерб лесным массивам своей деятельностью, такой, например, как неустойчивое (выделено нами. — «Эксперт») подсечно-огневое земледелие… Такие формы земледелия практикуются не из-за неграмотности населения, не ради сиюминутной прибыли, а просто по крайней нужде».

Индустриальное производство повышает риски химического загрязнения почв, подземных и поверхностных вод, в то же время остальные экологические проблемы аграрной деятельности острее стоят в районах с традиционными формами сельского хозяйства (см. таблицу 2). С 1945-го по 1990 год во всем мире в той или иной степени деградировало около 1,2 млрд гектаров земель, покрытых растительностью, что равняется площади Китая и Индии вместе взятых. При этом две трети из наиболее деградированных земель находились в Африке и Азии. Именно в развивающихся странах, в основном из-за не самого современного и не самого производительного сельского хозяйства, беспрецедентной остроты достигли процессы обезлесивания (около 13 млн га в год) и опустынивания (около 20 млн га в год), которые выражаются в полном уничтожении традиционных биосистем. На территориях с высокой плотностью населения получило бурное развитие орошение, что стало причиной засоления значительной части пашни. Низкий уровень внесения минеральных удобрений при росте товарности сельского хозяйства обострил проблему дегумификации, то есть утраты гумуса, а с ним и естественного плодородия почв. В Бангладеш этот вид эрозии характерен для двух третей пашни.

Экология от богатых

Из восьмидесяти проанализированных автором работ по теме устойчивого развития сельского хозяйства лишь в семи уделялось внимание социальной и экономической устойчивости. Не вполне естественный в глобальном масштабе перекос уже объяснен: живут и работают ученые по большей части в развитых странах, вместе с национальным аграрным сектором они довольно далеки (во всех смыслах) от проблем голода и бедности. Поэтому они концентрируют силы на поиске модификаций, альтернатив современному индустриальному производству, в рамках которых можно нивелировать негативные последствия антропогенной деятельности.

Довольно хорошо изучен позитивный опыт использования отдельных технологических кирпичиков, или того, что мы бы назвали экологически ориентированными агротехнологиями (в их числе беспахатное, полосное земледелие, многоярусное выращивание культур, акцент на использовании «зеленых удобрений» и т.д.). Есть консенсус и относительно желательных принципов экологичного агропроизводства. И технологии, и принципы обычно противопоставляются методикам индустриальных хозяйств (см. «Поле битвы — земля», таблицу 3).

Гораздо хуже обстоят дела с конкретными комплексными формами, которые были внедрены на практике и доказали свою полную устойчивость. Большинство таких форм применяются в очень незначительных масштабах, не носят коммерческого характера, не имеют четкого определения и устоявшейся теоретической базы (см. схему 1). Правда, есть важное исключение, а именно органическое сельское хозяйство (сертифицированное производство, предполагающее снижение химикатов и отказ от ГМО), которое ориентировано в основном на рынки развитых стран и позиционируется как альтернатива «нездоровому» питанию.

Можно ли считать какие-либо из этих форм полностью устойчивыми? Альтернативные формы хоть и в меньших количествах, но предполагают использование невозобновляемых ресурсов, в первую очередь механических орудий труда — уж слишком велик выигрыш в производительности, который они обеспечивают. В большинстве случаев в ограниченных дозах допускается и использование химикатов, в первую очередь минеральных удобрений, а также энергоносителей (см. таблицу 4). Возможен даже некоторый отрицательный экологический эффект. Так, распространение беспахатного земледелия требует более активного использования гербицидов, а также азотных удобрений, в первые годы их зачастую приходится вносить в ударных дозах; использование биогаза сопряжено с большими (на единицу объема, по сравнению с ископаемым топливом) выбросами загрязняющих веществ в атмосферу. Все сказанное, впрочем, скорее придирки, дающие прививку от идеализма, но не отрицающие пользы от упомянутых технологий. Есть более концептуальная проблема.

Почти всегда сопряженные с экологизацией сельского хозяйства ограничения ведут к росту себестоимости или снижению валового производства сельхозпродукции, что сильно сужает возможности их применения.

Группа американских исследователей делает вывод: «Существенным барьером на пути адаптации устойчивого сельского хозяйства является вопрос повышения трудозатрат и снижения производительности труда». Подсчитано, что при производстве органических апельсинов в Европе и кофе в Центральной Америке удельные затраты возрастают приблизительно на четверть. Трудозатраты в производстве органической сои, по оценкам латиноамериканских исследователей, возрастают вчетверо. Рост себестоимости наблюдается и в животноводстве: например, при производстве органического молока в США соответствующий показатель повышается на 40%, что опять же связано с дополнительными трудозатратами и большей дороговизной кормов. Кроме того, необходимо помнить об инвестициях в перестройку и сертификацию, о переходе на нестандартное органическое производство, цена которого в разных хозяйствах составляет от первых сотен до первых тысяч долларов на гектар.

Как пишет отечественный исследователь проблемы и сторонник развития органической индустрии Александра Мазурова, хотя на опытных участках при органическом производстве может достигаться урожайность, близкая к таковой в индустриальных хозяйствах, на практике органическое производство все же менее продуктивно. Сдвиг к органическим, экологически ориентированным агроформам, по нашим оценкам, ведет к уменьшению урожайности в среднесрочной перспективе в 1,2–2 раза. Подсчитано, что отказ от применения в США только пестицидов приведет к значительному снижению сборов сельскохозяйственных культур: сои — на 37%, пшеницы — на 27%, хлопчатника — на 39%, риса — на 57%, арахиса — на 78%, кукурузы — на 32%. По оценкам немецких исследователей (П. Шмидц, М. Хартман), в случае трехкратного сокращения внесения агрохимикатов в Германии в краткосрочной перспективе урожайность уменьшится на 22%, в среднесрочной — на 25–30%.Та же ситуация с производительностью животных: на органических молочных фермах США надои на четверть ниже, чем на обычных.

Описанные недостатки органического производства подтверждаются и нивелируются ценовой премией, которая в зависимости от продукта и принятых там трех градаций по степени содержания органических ингредиентов составляет от 20 до 500% к цене индустриального товара (в среднем 50–100%). Показательно, что, несмотря на это, органический сектор дает в 1,5–4 раза меньше продукции, чем следовало бы из занимаемой им площади (см. таблицу 5).

Вышеупомянутую ценовую премию в состоянии предложить лишь богатое общество, решившее проблемы голода. По нашим оценкам, потребление таких продуктов резко возрастает при уровне дохода в 1–1,5 тыс. долларов (развивающиеся страны, занявшиеся «органикой», почти весь ее объем экспортируют). Наконец, потери в виде заметного снижения продуктивности сельского хозяйства и повышения его затратности вполне приемлемы для развитых стран со значительной покупательной способностью населения, аграрным перепроизводством и широкими возможностями по субсидированию отрасли, но не для обществ, страдающих от бедности и голода. Даже если речь идет только о ближайшей перспективе. Разницу в приоритетах любопытно отражает высказывание агронома, гуманиста и нобелевского лауреата Норманна Борлауга: «Мой 53-летний опыт говорит, что мелкие крестьяне, в беднейших странах страдающие от голода и непосильной работы, устали от использования низкозатратного производства. В подавляющем большинстве случаев они говорят о своем желании получить доступ к технологиям, которые обеспечивают рост урожайности и уменьшение затрат ручного труда».

В качестве резюме

Судя по всему, идеальной агропроизводственной формы, устойчивой сразу со всех точек зрения и приемлемой даже для бедных стран, не существует и вряд ли в современном обществе с его высочайшими стандартами потребления такая форма возможна. Проблема голода развивающихся стран во многом предопределена проблемами, лежащими за рамками сельского хозяйства. Дело не только в упомянутом демографическом взрыве, который затягивает их в штопор из голода и экологических проблем (см. график 2, таблицу 6), но еще и в общем низком уровне социально-экономического развития, который предопределяет малую доступность еды для беднейших слоев городского населения. Беднейшим странам остается либо вернуть численность и размещение населения на несколько десятилетий, веков назад, либо совершить социально-экономический рывок, в том числе к современному индустриальному агропроизводству с его химикатами и отдельными экологическими гадостями.

Что касается антагонизма между современным индустриальным производством, задачами устойчивого развития и распространением органического сельского хозяйства, то он во многом кажется надуманным. В силу описанных выше причин полностью отказаться от индустриальных технологий современное общество не в состоянии. Так, по мнению Мазуровой, полного перехода к органическому сельскому хозяйству не произойдет ни в одной стране мира, а в крупных европейских странах показатель стабилизируется на уровнях 3–10%, насыщение «экологического» сегмента подтверждается и статданными (см. график 3). Вместе с тем экологические практики вполне могут индустриальный мейнстрим подкорректировать, а в отдельных нишах и подменить. К таким нишам, в частности, можно отнести районы рискованного земледелия и территории с мозаичным ландшафтом, включая гористые местности, где ведение обычного индустриального производства затруднено, а экосистемы более ранимы. Кроме развитых стран, коммерческие экологичные формы с их креном в экстенсивность неплохо подходят и для не самых развитых, но землеобеспеченных стран вроде Монголии и даже России.

Наконец, остается надеяться, что сторонники экологического образа жизни сместят акцент от пропаганды ортодоксально-утопичных форм агропроизводства на менее эстетичные, но более действенные направления экологизации сельского хозяйства, нивелирующие фундаментальные проблемы взаимоотношений человека и природы. В их числе законодательные меры, субсидии и технологии, направленные на максимально полное рециклирование, включая переработку отходов в биогаз, а также использование стоков городских канализаций в качестве органических удобрений.