Том Тыквер: «Я ничего никому не впариваю»

Антон Долин
6 июня 2011, 00:00

В российский прокат выходит лента «Любовь втроем». Знаменитый немецкий режиссер — о фильме, с которым он вернулся на историческую родину

Фото: Архив пресс-службы
Том Тыквер

Автор нескольких культовых фильмов 1990-х, Том Тыквер покинул Германию ради карьеры за рубежом и снял такие успешные проекты, как «Парфюмер» или «Интернэшнл». Его первый немецкий фильм за долгие годы «Любовь втроем» — нетривиальная трагикомедия о супружеской паре, которая распадается после появления таинственного блондина, атлета и супермена по имени Адам: в него независимо друг от друга влюбляются оба супруга. Об этой картине и своей карьере Тыквер рассказал в интервью «Эксперту».

— «Любовь втроем» — ваше возвращение на родину, но эта картина имеет так же мало общего с вашими знаменитыми немецкими фильмами, от «Зимней спячки» до «Беги, Лола, беги», как и с вашими международными опытами. Откуда взялся этот проект?

— Сюжет родился не сразу. Все началось с самых разных идей об отношениях людей друг с другом в тех или иных конкретных ситуациях. Наблюдения копились годами, в какой-то момент я почувствовал, что их набралось достаточно, чтобы сложить из этого материала фильм. Но как его собрать? Год назад я придумал конструкцию, которая базировалась на элементарной кинематографической стратегии: люди влюбляются, и с этого начинается все остальное. (Смеется.) Нетривиальный подход к сексу и гендерная неопределенность придали моему банальному подходу ощущение свежести.

Фильм постоянно балансирует между драмой и коме­дией…

— Знаете, что самое интересное? Ваше отношение к этой истории будет меняться в зависимости от массы факторов: пола, возраста, характера, состояния духа, настроения. От того, в первый раз вы смотрите или во второй. Сегодня меня рассмешит зачин, расстроит развитие интриги и растрогает финал, завтра все будет наоборот. Слишком уж много тут элементов, чтобы эмоциональная реакция была однозначной. Лично мне хотелось от «Любви втроем» легкости, по которой я давно скучаю: я убежден, что даже самые мрачные и депрессивные стороны человеческого бытия можно показать вполне легкомысленно, не идя ни на какие компромиссы. С годами я осознал, что светлое и темное — оборотные стороны одной и той же медали. Не бывает несовместимых тем или материй. За последнее время я несколько раз оказывался на похоронах близких друзей; мы встречались с приятелями у гроба, плакали, вспоминали, а потом нам на ум приходил какой-то комичный случай из прошлого, и мы все начинали хохотать. Нет никаких правил: главное — быть честным с самим собой. Мой фильм не притча с моралью, в нем нет представлений о «правильном» и «неправильном». Надеюсь быть вне подобных категорий, по крайней мере в своих картинах. Никаких предложений, никаких выводов, я ничего никому не впариваю. Сами посмотрите и сами оцените.

После долгих странствий вы возвращаетесь в Бер­лин…

— С самого начала мне не хотелось превращать этот город в витрину Германии: посмотрите, мол, какая у нас живописная и прогрессивная столица! Берлин — место, где живут люди. Как нарисовать субъективный портрет Берлина? Как рассказать о городе, в котором ты живешь? Думаю, у каждого есть такой опыт: приезжают к тебе гости, туристы какие-нибудь, и ты теряешься, не знаешь, куда их повести… и, собственно, зачем. Ты-то тут живешь, ты не ходишь по памятным местам. А они тебе: «Какие тут у вас гостиницы хорошие?» Ответить нечего — ты не в курсе. Для тебя это не город, а дом. В моем фильме нет общих планов, которые позволят сразу опознать Александерплац или Унтер-дер-Линден, и я этим горжусь. Если герои идут туда, мы идем за ними. Если они не любуются достопримечательностями, то и мой оператор не будет. Мы просто будем жить в этом городе. В общем, ничего общего с «Беги, Лола, беги», где подробное исследование города, его плана, было своеобразной игрой — способом предсказать, предвидеть передвижения героини.

Однако есть в фильмах нечто общее: магия совпадений, которую вы исследуете из картины в картину…

— Даже в «Рае», который я поставил по чужому сценарию, написанному Кшиштофом Кеслевским с Кшиштофом Песевичем! Это правда. Именно совпадения позволяют фильму состояться. Это обязательный элемент — но не только в искусстве, а и в жизни. Поэтому я никогда не верил, что одни эпизоды по-настоящему важны, а без других можно было бы обойтись. Ведь на самом деле мы не можем угадать, что отзовется в будущем, где удастся ухватить судьбу за хвост. Все, что важно, связано с массой малозначительных деталей, на которые вы просто не обращаете внимания. Мы здесь с вами разговариваем, и, возможно, поэтому я не успею попрощаться с моей матерью, поезд которой отходит от перрона в эту самую секунду. Но не исключено, что это сыграет мне на руку — поскольку из нашего разговора я узнаю некий невероятно важный факт… Продолжать можно до бесконечности. Какими бы легкомысленными ни казались мои фильмы, они все об этом.

К тому же совпадения делают процесс написания сценария проще, не так ли?

— Не всегда. Судите сами: мои герои — супруги, мужчина и женщина. Оба одновременно встречают одного и того же человека, влюбляются в него, но не знают об увлечении друг друга. Безусловно, это помогает выстроить интригу, но ведь надо сделать это убедительно, чтобы швы не были видны, чтобы публика приняла это за чистую монету. Нет ничего сложнее этой задачи. Но совпадения случаются и в реальности, и они совершенно неправдоподобны. Бывает, не видишься с кем-то лет десять, а потом случайно сталкиваешься ровно в том же месте, где когда-то с этим человеком познакомился. Каждому известно это ощущение. Почему бы не использовать его в кино?

Муж и жена в «Любви втроем» представляют «искусство» и «науку»: он — глава скульптурной мастерской, она — член комиссии по этике при проведении биологических экспериментов. Это ведь вряд ли совпадение?

— Искусство и культура давно стали частью повседневности, неотъемлемым элементом быта. Среди моих знакомых и друзей, ровесников и единомышленников, живущих в современной Европе, практически каждый тесно связан с искусством, даже если сам его не производит. Миллион берлинцев регулярно посещают выставки, кинопремьеры, концерты классической и современной музыки. Искусство — простейший способ социализации и самоидентификации. Поэтому снимать о людях искусства вполне очевидный выбор. Я знаю, киношники предпочитают снимать фильмы о людях с пистолетами, но мне это стало скучно: я не знаю ни одного человека, у которого есть пистолет! Хотя вру, знаю двоих. Все равно их всего двое, а посетителей музеев и выставок я знаю человек пятьсот. Значит, это норма. А наука… Конечно, она более странна, необычна, экзотична. Наука связана с аналитикой, а искусство — с эмоциями и ассоциациями. Помните фильм Пазолини с научным названием «Теорема»? Так вот, там герой Терренса Стэмпа, в которого влюблялись все остальные персонажи фильма, был тем же самым абсолютом, который в моей картине является в обличье Адама. Правда, Стэмп у Пазолини абстрактная личность, символ. Я же постарался нарисовать реалистичный портрет совершенно конкретного мужчины.

К разговору об интеграции культурных акций в ткань фильма: ваши герои ходят в театр на современный балет Саши Вальц и спектакль Роберта Уилсона. Выбор именно этих двух постановщиков случайный или умышленный?

— Между ними крайне мало общего, но каждый интересен сам по себе. Оба преломляют реальность через призму своего специфического условного видения мира. Тела и их движения становятся языком более выразительным и эмоциональным, чем человеческая речь. Оба гении… Саша Вальц и Роберт Уилсон помогли мне с сюжетом, сделали его более многогранным. Кстати, в фильме есть и другие реальные деятели искусств, например современные художники. Возможно, они менее опознаваемы и менее известны за пределами Германии. Уилсон и Вальц, наоборот, знакомы всем, и это позволяет многим снобам заранее припечатывать их спектакли: «Ненавижу эти модные постановки!» Меня это бесит. Ненавидите? Да вы сходите на них сначала, посмотрите внимательно. Скорее всего, увидите немало неожиданного. У меня, кстати, так было с «Парфюмером» Патрика Зюскинда. Ну и что, что эту книгу миллионы читателей зачитали до дыр? Из этого не следует, что я продался продюсерам и погнался за гонораром. Я действительно открыл для себя много нового, когда работал над картиной по этой книге. Правда, бюджет был гигантским… Но это вообще безумие, как дорого стоит производство кино.

Вы не ощущаете в себе потенциал театрального постановщика? Можно было бы сэкономить немало денег, представив себе «Любовь втроем» в виде пьесы на сцене.

— Да? Меня бы это удивило. Мне-то как раз опыт этой картины показался интересным потому, что я вволю наигрался с кинематографическим языком, испробовал массу нового. Но, возможно, вы правы, стоило бы рассказать ту же историю совершенно иначе, более экономно и просто.

А можно было бы рассказать ее не о Германии, не о Берлине? Ведь не случайно же вы вернулись на родину именно с этой картиной.

— Жду не дождусь голливудского ремейка! (Смеется.) А в вашей стране можно было бы такой фильм поставить?

Не уверен. У нас и Саша Вальц с Робертом Уилсоном нечасто спектакли ставят, и история гомосексуальной любви вряд ли встретила бы всеобщее понимание.

— Я стараюсь делать универсальное кино, для всех и про всех. Но мои герои — немцы, берлинцы, они родом из этого мира. Только это позволяет нам верить в то, что они реальны. Каждый реален на свой лад, в своей вселенной: герои русского или турецкого фильма могут показаться экзотичными со стороны, но главное, чтобы мы не сомневались в их реальности.

Как по-вашему, счастливая семья, в которой трое супругов и все любят друг друга, это правдоподобно?

— Слушайте, мне просто было нужно как-то закончить фильм. Такой финал показался мне подходящим. Не надо делать из этого далеко идущих выводов. Я всего лишь напоминаю вам, что моногамия — миф, что в жизни ей места нет. Быть стабильно счастливым рядом с одним и тем же человеком невозможно. Все мы это знаем, что бы ни говорили вслух. Остальное — вопрос договоренностей и компромиссов. К ним я и призываю — обычно мы хотим свободы для себя, но не даем ее своим партнерам. Будем свободнее и терпимее, тогда счастье снова станет возможным.