Числители и знаменатели

Максим Соколов
25 июля 2011, 00:00

Природу устойчивости нынешнего политического режима, устойчивости вопреки его вполне очевидным и многочисленным изъянам, легче понять, если вспомнить почтенной давности религиозно-моральное учение о дробях. Смысл которого в том, что в силу большого разнообразия людских натур оценка добрых и дурных дел по абсолюту является недостаточной. Не менее важным является показатель в виде дроби, где в числителе дела, а в знаменателе претензии. Формулировки этого дробного деления разнообразны, включая чисто арифметическую у гр. Л. Н. Толстого о том, что у человека в числителе то, что он собой представляет, а в знаменателе то, что он о себе думает, но в принципе соотнесение деяния с деятелем считается общепринятым и в праве, и в этике, и даже в бытовой прагматике. Чисто прейскурантный способ «содеял — получи — распишись» оказывается не всегда и не в полной мере приемлем.

Одно из проявлений такой арифметики — столь удручающая наших непримиримых оппозиционеров диспропорция между достаточно спокойным отношением, допустим, к властному вранью и властным софизмам и более придирчивым отношением к оппозиционному вранью и оппозиционным софизмам. Если считать только числители без знаменателей, пристрастная несправедливость очевидна. В одном случае не более чем «Свисти, свисти, приятно слушать», в другом — прямое «Вы оскорбляете мой разум».

Однако разница делается более объяснимой при сличении знаменателей. В первой речевой ситуации знаменатель довольно невелик и сводится к тому, чтобы, когда оратор вещает для разгулки времени, не кидать в него плодами и бытовыми предметами. «Не любо — не слушай, а врать не мешай». И в самом деле, не очень понятно, зачем мешать. Одной из существенных черт не только буржуазной (это-то давно известно), но также, как выясняется, и суверенной демократии является бессмысленная риторика начальствующих лиц, которая, не будучи ни морем, ни печкой, ни чумой, не волнует, не греет, не заражает. Если бы кто, прослушав начальствующего ритора, стал петь гимны, бодро маршировать и топотать, возлагать себя на алтарь отечества etc., все, включая самого ритора, чрезвычайно бы удивились.

По большому счету, это, возможно, и не очень хорошо, когда начальство делает вид, что зажигает сердца, а народ не препятствует такому мимесису, но лучше такой ритуал общественного спокойствия, чем бурные потрясения, тем более что при произнесении ритуальных речей никто никого особо не обманывает. Вся властная риторика, по сути, сводится к вопросу, есть ли желание вновь пережить увлекательные приключения, а народное попустительство риторике эквивалентно ответу, что большого желания, в общем-то, нет. Не слишком величаво и не слишком возвышенно, но нас учили, что сознательные граждане должны руководствоваться не мифами и горячечными воззваниями, но своими насущными интересами. И что же делать, если таковым интересом пока что считается избегание новых приключений? Власть не слишком много судит, но и не слишком много врет, а подданные от нее не слишком много ждут. Частное, получающееся от деления первого показателя на второй, выходит не то чтобы блистательным, но пока что относительно приемлемым.

В случае с риторикой противоположного свойства получается несколько иначе. Будь даже само содержание оппозиционных речей исполнено кристальной честностью, умудренным знанием жизни, безусловным уважением к народным преданиям и бескорыстным стремлением к общественному благу, — даже и в этом случае претензия ораторов на то, чтобы воплощать в себе ум, честь и совесть нашей эпохи и провозглашать истину Единственно Верного Учения, выглядит чрезмерной. Политическая культура большевиков и жакобенов не всем представляется привлекательной, да и при таком объеме претензий знаменатель начинает быстро стремиться к бесконечности.

Если же учесть, что в числителе наблюдаются не столько описанные выше положительные величины, сколько — и это еще в самом лучшем случае, если допустить, что просто перед нами люди, которые ничего не забыли и ничему не научились, — самые удивительные представления о хозяйстве, государстве, революции, а равно и человеческой природе, частное получается малоприемлемым. С учетом же того, что в ряде случаев трудно поверить в добросовестность заблуждения и уж слишком многое выглядит как сознательная и циническая демагогия, усмотреть во всем этом ум, честь и совесть нашей эпохи (а кто не усматривает, считается за побег, конвой стреляет без предупреждения) оказывается совсем затруднительно.

Бывают, конечно, такие премудроковарные вычислительные комбинации, когда чрезмерно большой знаменатель («мы-ста, мы-обчество») в глазах того, кто к своей пользе употребляет это обчество, почти что обнуляется, поскольку этот человек по-ленински считает обчество полезными идиотами. Наблюдение над тем, как в мнении целевой аудитории предприниматель У. Браудер быстро преобразуется в божественного старца, наводит на мысль, что недаром родитель Браудера был видным руководителем компартии. По крайней мере, важные ленинские заветы он, похоже, сумел сыну успешно передать. Но поскольку не все — Браудеры (и даже далеко не все), то не-Браудерам свойственно иметь отчасти иное представление о пользе для народа и государства, а то, что целевая аудитория может быть полезна для некоторых премудроковарных дел, его никак не утешает и никак к ней не располагает.

Похоже, подобная склонность к арифметическим суждениям, хотя, возможно, не столь формализуемым, присуща достаточно большому количеству граждан. Столь острый контраст между претензией и сущностью психологически весьма нагляден и не слишком привлекателен. В царствование Александра II не было зомбирующего телеящика, на который можно списать неприятие себя, между тем суждение гр. А. К. Толстого «Это бармы архирея (знаменатель) вздели те же обезьяны (числитель)» разделялось достаточно широко.