Зачем Лепаж танцует

Алла Шендерова
25 июля 2011, 00:00

Программа завершившегося в столице Международного театрального фестиваля имени А. П. Чехова в очередной раз доказала, что все самое интересное сегодня в театре рождается на стыке жанров. Однако московская публика все еще к этому не привыкла

Фото: Архив пресс-службы
Фрагмент спектакля «Город.ОК»

Любой крупный европейский фестиваль отличает наличие собственных премьер и копродукций. В этом смысле Чеховфест год из года держит планку. Программа открылась спектаклем «Буря», созданным англичанином Декланом Доннелланом с российскими артистами и уже гастролировавшим в Париже и Лондоне, а завершилась двумя премьерами. Владимир Панков представил свой американо-русский проект «Город.Ок»: соединив «Историю Нью-Йорка» Вашингтона Ирвинга с «Историей одного города» Салтыкова-Щедрина, он свел вместе актеров своей «СаунДрамы» и американских выпускников Школы-студии МХАТ, образовавших свою «Шестую студию».

Слева — ярко-зеленый газон, по которому расхаживают господа в сюртуках и цилиндрах. Справа — смачно чавкающая грязь, в которой вязнет племя щедринских куроедов и головотяпов. Между ними — ров с водой, по которому плывет груженный американскими переселенцами плот, после ловко превращающийся в пианино. Словом, декорации Максима Обрезкова сделаны точно в соответствии с песней: «Что Сибирь, что Аляска — два берега…». Только вот когда приходит время трапезы, на левом берегу семеро ньюйоркцев чинно садятся за стол и поднимают бокалы, а на правом — плюхаются на землю и выхватывают руками куски из жестяных мисок.

Косматый щедринский летописец (Андрей Самойлов) начинает рассказ, как бы давая истории обратный ход, начиная с финальной апокалиптической строчки: «Оно пришло. История прекратила течение свое». После этого копошащиеся в грязи мужики и бабы кажутся давно умершими призраками, под аккомпанемент гармошки и контрабаса изображающими ту пору, когда они еще были людьми. Американцы, играющие первых поселенцев Нью-Йорка, потусторонних примет не имеют, беседуют на британском английском и весело машут правому берегу. Глуповцы сперва вполне дружелюбно учат их произносить слово «головотяпы», потом предупреждают: случись чего, всех головами перетяпаем. И точно: стоит только доверчивым «янки» ступить на правый берег, дело кончается общим «мочиловом».

Как всегда в спектаклях «СаунДрамы», драйв и музыка все же преобладают над содержанием. К тому же роман Ирвинга в каком-то смысле антипод повести Щедрина. Высмеивая выверты американской истории, Ирвинг все же отдает ей дань уважения, чего никак не скажешь про беспощадную и беспросветную историю города Глупова. И эта беспросветность, конечно, берет верх.

К середине спектакля, почти забросив сюжет Ирвинга, Панков углубляется в Щедрина. И тут, надо сказать, у него получается несколько незабываемых сцен, когда жутковатое глуповское месиво, извиваясь, порождает все новых болотных упырей: то градоначальника Фердыщенко (остроумный Павел Акимкин), охмуряющего и почти пожирающего чужую жену (Алиса Эстрина); то звонкоголосых баб, тягающих на погост очередного покойника. Американцам же достается эффектная женская драка, в которой раздевшиеся до трико Карен Тарараче, Николь Контолефа и Лия Лофтин изображают зарвавшихся глуповских градоначальниц. И еще смешной эпизод, когда строгая дама в цилиндре (снова Лия Лофтин) устраивает перекличку вновь прибывших и никак не может понять узкоглазую переселенку (Сэсэг Хапсасова), бодро повторяющую слово «Кыргызстан».

В финале оба берега тонут в чавкающем месиве под бодрые звуки «Дома восходящего солнца». И, как ни крути, вывод напрашивается печальный: стоит чужаку ступить в русское болото — завязнет навек. В общем, не зря Марина Цветаева писала в эмиграции, что съездить в Россию — все равно что отправиться на тот свет.

Спагетти для покойника

Второй премьерой Чеховского фестиваля стал спектакль «Персефона», поставленный каталонцем Хуаном Фронтом. Выпускник парижской Школы Жака Лекока, Фронт создал свой театр почти тридцать лет назад, когда Испанией еще правил генерал Франко. Говорить о национальных особенностях каталонцев — и даже просто говорить на каталонском языке — в те времена было небезопасно. Однако «Комедианты» (так называется этот театр) умудрились выжить, существуя как коммуна и давая представления прямо на улицах Барселоны.

Несколько лет назад одно из уличных шоу этой труппы — «Демоны» — открывало программу Чеховского фестиваля. Москвичей тогда так вдохновили люди в странных костюмах, пристававшие к прохожим и затевавшие опасные игры с огнем, что подобные уличные труппы стали возникать и у нас.

Главная и, возможно, единственная ошибка «Персефоны» — то, что ее играли не на улице, а в традиционном театральном зале. Оттолкнувшись от античного мифа о Персефоне, дочери Зевса и Деметры, которую Аид утащил в свое подземное царство, Фронт и его соавторы Хауме Бернадет и Мигель Ибаньес сделали очень наивное, не всегда логичное, но яркое и веселое шоу о том, что всех нас ждет после смерти. Провалившись под землю, Персефона (наделенная эффектным контральто Анхельс Горьялонс) становится сначала акулой похоронного бизнеса, а потом просто Смертью. Справа на сцене сидит музыкант с гитарой и ударными, титров можно не читать — все просто и понятно, как на детском утреннике: тети и дяди, пританцовывая и напевая, тащат венки и гроб с неким Рафаэлем. Потом является многочисленная родня: брат норовит угостить покойника макаронами, жены и любовницы делят имущество, не указанный в завещании сын поднимает скандал и даже кидает в папу использованным презервативом — символически возвращая то, из чего когда-то возник сам. Спектакль можно было бы раскритиковать в пух и прах, если бы не остроумные гротескные маски, скрывающие лица всех персонажей, кроме Персефоны. Как только персонаж переходит в разряд мертвецов, Персефона срывает с него маску. Настоящее лицо актера скрыто непрозрачной тканью — смерть приравнивается к обезличиванию.

Добавьте к этому сюрреалистическое видео, проецируемое на задник в глубине сцены: безликий покойник садится в лодку Харона, попадает в шторм, а после плутает по трущобам с множеством дверей: из одной выскакивает дамочка с лапшой на шляпе, за другой происходит пир червей. Еще представьте кадры Москвы с архитектурой, искаженной в стиле Гауди; и саму Персефону, в финале зловеще-ласково уговаривающую зал: «Пожалуйста, поторопитесь!» Вероятно, весь этот коктейль из мощной витальности, черного юмора и эстетической необузданности, замешенной на сюжетах Дали, Босха и Дюрера, неплохо смотрелся бы в уличном представлении, но на обычной сцене выглядит диковато. Хуан Фронт и его команда ошиблись, загнав самих себя в рамки традиционной театральной коробки.

Предлагаемые обстоятельства

К сожалению, «Персефона» не единственный пример, когда спектакль играли не в том месте и не для той публики. К примеру, консервативный московский зритель не принял тончайший, но радикальный по нашим меркам спектакль «Проект J. О концепции лика Сына Божьего» итальянского авангардиста Ромео Кастеллуччи. Не та публика досталась и «Эоннагате» Робера Лепажа, в которой маэстро современной режиссуры попробовал себя в танце, а великая танцовщица Сильви Гиллем впервые выступила как драматическая актриса. В итоге многим балетным критикам в «Эоннагате» не хватило балета, драматическим — драмы.

Словом, разница между европейской и московской аудиторией по-прежнему велика. И тут, как в известном анекдоте, возникает вопрос: стоит ли перевоспитывать этих детей или нарожать новых? Продолжать воспитывать нашу публику или пустить процесс на самотек, закармливая ее коммерческой пищей? Год от года Чеховский фестиваль сочетает первое со вторым, все же отдавая предпочтение спорным проектам, возникающим на стыке жанров: провокационным играм Кастеллуччи и Лепажа, странному цирку Матюрена Болза, превратившему культовый роман Стейнбека в трагическую акробатику, проектам Владимира Панкова и т. д. Конечно, большой процент случайных зрителей, отторгающих все слишком авангардное и принимающих на ура наив вроде «Персефоны», пока еще очень заметен. Но то, что с каждым фестивалем вкус московской публики чуть улучшается, — факт.