Краса ногтей

Максим Соколов
26 сентября 2011, 00:00

В первой главе «Онегина» автор упоминает неудовольствие просветителя Ж.-Ж. Руссо тем, что, беседуя с ним, просветитель Ф. М. фон Гримм одновременно делал маникюр, т. е. чистил ногти. На это А. С. Пушкин замечал, что думать о красе ногтей вполне дозволительно: «К чему бесплодно спорить с веком? Обычай — деспот меж людей».

Должно согласиться с тем, что деспот — и при том сильнейший. Можно вспомнить тоже вполне себе деспота А. Г. Лукашенко, который на погибель себе преклонился в этом году деспоту демократии и в видах своего очередного переизбрания на пост президента так мощно и явно за пределами разумной достаточности повышал зарплаты и пенсии, что надорвался и вместе с зайчиком получил тяжелую грыжу. Веры в демократизм белорусских выборов от того не прибавилось ни на йоту, последующие события все равно показали, что батальоны ОМОН ont toujours raison*, можно было и не разрушать белорусское хозяйство, но, как уже было сказано, обычай — деспот меж людей. Просто венчать себя официальным титулом «Батька Батькивщины» и править далее, приведя форму в соответствие с содержанием, никак нельзя, а надо поклоняться идолу всенародных выборов, чего бы то ни стоило.

Лукашенко не один такой, он просто явил усердие не по разуму, но ведь и в самом деле мы уже давно нигде в мире (саудиты — редкостное, хотя от этого не делающееся особенно приятным исключение) не встречаем диктаториальных титулов, и везде проводятся мероприятия, именуемые всенародными выборами.

В этом смысле можно говорить о всемирной победе демократии, равно как и о всемирной (тоже за редкими исключениями вроде Ирана) победе галстука. Сам по себе галстук не греет и не прикрывает наготу, но ритуальное ношение его обязательно. В большом количестве стран, включая, наряду с прочими, и Россию, всенародные выборы — причем даже из множества кандидатов — никого не греют и не прикрывают ничью наготу, но регулярно проводятся с немалыми издержками и великой помпой. Ибо к чему бесплодно спорить с веком?

Тем более когда цивилизация уже почти век назад придумала простой способ проведения демократических мероприятий. Прежде в силу подверженности феодально-дворянским пережиткам слово государей чего-то стоило, и если они (как правило, без особой охоты) даровали конституцию, то считали себя обязанными подчиняться записанным в ней ограничениям и следовать ее духу, хотя бы он был им весьма неприятен. Чуть менее века назад в рамках отказа от пережитков было сделано открытие, что написать и даровать можно все что угодно, поскольку это ни к чему не обязывает. После этого (не сразу, конечно, до понимания великих открытий нужно дорасти) и произошла всемирная победа демократии.

При этом она оказалась столь великой и убедительной, что не вполне ясно, как с ней жить далее. С тем, что имитационные процедуры не очень хороши, согласны все — только некоторые открыто, а некоторые не для печати. При этом все недовольны по-разному. Власти, если не брать прирожденных массовиков-затейников, утомлены необходимостью устраивать спектакль, ценность и пристойность которого им очевидны. Не допущенные к празднику утомлены тем, что видит око, да зуб неймет: «Имею ли я право?» — «Да, имеете». — «Значит, я могу?» — «Нет, не можете». Зрители массово убеждены в том, что такой хоккей нам не нужен, поскольку не дает ни малейшего чувства сопереживания. Иностранные партнеры недовольны тем, что они, такие нежные, должны все это выносить.

В принципе, всем перечисленным лицам можно было бы ответить: «Ничего, перетерпите. Палладиум государственности может требовать еще и не таких жертв». Проблема в том, что всемирная победа демократии, которую мы наблюдаем, есть еще и всемирная школа государственного разврата. Ино дело, когда в великой борьбе, как правило многовековой и кровавой, состоялся обычай представительной демократии и всеобщих выборов. Как заметил один английский дипломат, «это фикция, но это одна из самых удобных фикций, которые когда-либо были изобретены человечеством». Другое дело, когда без какой-либо особенной борьбы был воспринят обычай носить галстук. В этом случае фикция делается значительно менее удобной и даже вовсе неудобной. Ведь фикция мертва без веры, а в нашем случае отсутствует как вера в то, что палаты Федерального собрания весьма важны и нужны, так и знание (при этом не важно, истинное или ложное), для чего они нужны и как это работает.

Что довольно естественно. Если можно без какого-либо ущерба для существующего положения дел упразднить парламент (насчет сегодняшней нужности президента тоже можно поспорить), то в чем удобство фикции и как можно понять нужность недействующей надстройки и принципы работы того, что не работает?

Ведь мы весьма давно не можем привести ни единого примера того, как благодаря парламенту — хоть нижней, хоть верхней его палаты — было бы разрешено какое-либо противоречие, являющееся предметом общественной тревоги и недовольства, или, по крайней мере, того, как посредством парламента был выпущен чрезмерный пар. Возможно, совершенство русского быта столь высоко, что и противоречий таких нет, но тогда зачем и парламент? То возражение, что сегодня их нет, но завтра могут появиться — вот тогда верхняя и нижняя палаты сработают подобно ангелам, приготовленные на час и день, и месяц и год, — представляется не вполне убедительным. Не ясно, почему в момент гипотетического общенационального кризиса, суть которого в утрате доверия к власти, несамостоятельные структуры, теснейшим образом аффилированные с властью, вдруг это доверие обретут, да в такой мере, что смогут и пар выпустить, и кризис погасить. Пускай художник, паразит, нам этот жанр изобразит.

Когда бы все было так, как изображает оппозиция, т. е. тираническая власть узурпировала народное представительство, а как только представительство возродится, тут же все пойдет на лад, — тогда наши дела были бы прекрасны. В реальности они гораздо хуже, поскольку убежденность «я не знаю, кому и зачем это нужно» давно уже относится к институтам как таковым. Вера в формулу «450 речистых адвокатов = каравай, объедение» равна нулю. Таково одно из последствий неслыханной красы ногтей.  

*Всегда правы (фр.).