Рыбаки просят квоты

Артем Коваленко
26 сентября 2011, 00:00

Рыбный промысел на Ямале нуждается в федеральном регулировании. Сегодня при небольших квотах на вылов и слабой охране водных ресурсов львиная доля белорыбицы достается браконьерам

Фото: Артем Коваленко
Никон Куйбин, глава рыболовецкой бригады, уверен, что без пристального внимания государства к рыболовству не обойтись

В километре от берега одиноко черпает краями воду старая бударка, на таких по реке ходили еще лет двести назад. На лодке стоит рыбак. Издали кажется, что ветхое суденышко вот-вот перевернется. Но оно упорно взлетает на очередном гребне, рыбак взмахивает веслами как крыльями, и лодка падает на воду. «Это Максим, — рассказывает председатель горнокнязевской общины Никон Куйбин. — Сети бросил на щекура. На всю остальную рыбу мы квоту уже выловили».

Горнокнязевск в 15 минутах езды от ямальской столицы Салехарда, на берегу Оби. Сейчас сюда можно добраться по асфальтированной дороге, а еще лет пять назад — только по реке. Соединением с цивилизацией поселок обязан природно-этнографическому комплексу, музею под открытым небом. Здесь в окружении чумов хранится вековая история об основателе этого места — князе Тайшине, чья скульптура стоит на въезде в поселок. В правой руке князь сжимает императорскую грамоту, на левом плече сидит ворон — символ мудрости. Три с лишним века назад поселок носил название Канось-Пухор (Княжий город). Потомки одного из первых наместников русского царя на Ямале живут и по сей день, правда, уже не в чуме, а в обычном деревянном доме. Таких здесь больше двух десятков. Их родители еще в 90-х каслали оленей и зимой уходили в тундру. Дети сосредоточились на рыбной ловле. В общине 24 рыбака, из них 21 — ханты. Они и сегодня стараются хранить традиции. Когда в семье рыбака рождается и подрастает мальчик, мать приводит его на берег реки, зачерпывает в ладони воду и поливает ею голову ребенка. У великой реки она просит для сына защиты, достойной жизни и хорошего улова.

Хозяин низовьев Оби

Никон, жилистый мужик с хитрой улыбкой, из коренных, живет в поселке все свои 59 лет, и до сих пор он вспоминает про первый улов. Отец взял его с собой на парусную лодку, когда ему исполнилось пять лет. От ледяной воды ломило пальцы, стыли промокшие ноги, но радости ребенка это не омрачило. Тогда по первой воде они взяли много сырка. И сейчас в бассейне Обской губы обитает одно из крупнейших стад сиговых рыб — это более половины всего российского фонда белорыбицы. Ежегодно в округе добывают более 9 тыс. тонн царской рыбы — муксуна, нельмы, пыжьяна, ряпушки, щекура.

Горнокнязевская община — одно из крупнейших рыбодобывающих предприятий округа. Никон возглавил ее в 1996 году, рыбаки попросили. Опыт руководства у него уже был — до 1992 года возглавлял рыболовецкую бригаду. Начинали с шести бударок. Сегодня в хозяйстве 12 лодок, каждая стоимостью 200 тыс. рублей. Перед началом сезона рыбаки сами их конопатят и смолят. За это Никон платит им по 5 тыс. рублей. Четыре года назад община получила три мотора от окружных властей. Новая японская техника так понравилась, что на остальные лодки моторы покупали уже самостоятельно.

За сезон — с июня по октябрь — рыбаки зарабатывают по 200 тыс. рублей. На эти деньги живут весь год. Зимой перебиваются случайными заработками. Можно, конечно, и на биржу труда встать, но тогда придется из общины уволиться, сдать весь инвентарь, потом весной снова его принять. Сплошная волокита. Да и овчинка выделки не стоит: в центре занятости (находится в поселке Аксарка) надо два раза в месяц отмечаться, билет на маршрутку в один конец обойдется в 200 рублей, на такси — 1500, а ежемесячная выплата составит всего около 7 тыс. рублей.

Никон вспоминает, что, когда перестали зарплату платить в 1993 году, сам в центр занятости поехал, но получил от ворот поворот: «Сами уволились, сами и работу ищите». Обиделся и ушел. Позже прочитал закон и уверился, что на учет его должны были поставить.

К назначенному времени Никон приехал на берег реки на российском внедорожнике. Это едва ли не единственное транспортное средство, которое во время распутицы в состоянии преодолеть размытую дождями поселковую дорогу. Осенью река мелеет, отходит от привычных границ. Смотрим одну из главных достопримечательностей общины — двухсекционный амбар-холодильник. Сюда рыбаки прямо с лодок несут улов. Приемщица взвешивает речные дары, упаковывает в мешки и ждет машины с Салехардского рыбозавода. В этом году это главный покупатель общинного улова. Муксуна и нельму принимают по 230 рублей за килограмм, щекура — за 70 рублей, пыжьяна и сырка — по 36. Налим и щука считаются «черной рыбой», их стоимость значительно ниже. За всю рыбу, кроме самой дорогой — муксуна и нельмы, — в округе дают субсидию, повышая закупочную цену на 10%.

Война браконьерам

— Раньше, когда мы сами искали потребителей, — вспоминает Никон, — рыбу продавали и в Тюмень, и в Нижневартовск. Тогда и квот не было, мы только муксуна ловили 40 тонн, в три раза больше, чем сейчас. Нынешние 15 тонн рыбаки вылавливают за две-три недели. Чуть меньше полутора тонн на лодку получается. Такая ситуация во всех хозяйствах. Муксун все еще идет, а брать его уже нельзя. Приходится другую рыбу искать, а ее почти нет. В сутки литров 25 бензина на бударку тратим, чтобы 10–15 килограммов улова привезти.

— Просите, чтобы квоту увеличили.

— От округа ничего не зависит. Это решение на федеральном уровне принимается в Росрыболовстве, а ведь у каждого региона свои нюансы. Мы, например, квоту за неделю можем выбрать. Исключение — квота по нельме. Она открытой наполовину осталась, из девяти тонн выловили чуть больше четырех: в последние годы нельмы меньше стало. И щекура мы недобрали килограммов шестьсот, потому что он на конец сезона приходится: сначала муксун идет, нельма, потом пыжьян, а щекур только в конце августа.

Никон считает, что если бы было хотя бы тонн 360 (сейчас 300), браконьерам бы меньше досталось. Сегодня, по оценкам экспертов, незаконно добывается до 500 тонн муксуна — все, что остается после того, как выбираются квоты. Охраняют ценную рыбу только федеральные структуры — всего несколько человек на округ. У регионалов есть полномочия по охране лишь менее ценных видов — щуки, плотвы, карася.

В Горнокнязевск браконьеры тоже наведываются. Рядом с бударками — новые красивые моторные лодки. Они к общине отношения не имеют. Никон пробовал в инспекцию обращаться, но услышал: «Полномочий не имеем. Попробуйте спугнуть сами». У общины семь больших участков (тендер в 2008 году выиграли, в аренде до 2028 года), оберегать их не хватит ни сил, ни средств. «Ну и подойду я к браконьеру, скажу, чтобы рыбу не ловил. А кто я ему? Даже разговаривать не станет, дальше ловить будет, — рассуждает Никон. — Правда, нынешние власти объявили войну браконьерам. Может, хоть это спугнет — погранцов, ФСБ подключили».

— А меня в общину возьмут?

— По вашей специальности работы нет. Куда я вас дену? Дам лопату, будете камни собирать.

— Я старательный.

— Ну попробуй с Максимом на воду выйти, у него как раз напарник уехал.

Лето зиму кормит

Максим оглядывает меня и резюмирует: одежда для ловли не годится. Поехали за сапогами. На «Жигулях» лихо взбираемся на холм к крайнему поселковому дому. «Платим за электричество. Газ в баллонах. Ждем подвода газовой трубы к домам», — говорит Максим.

Дома Максим угощает — вяленая рыба и крепкий черный чай. У Максима двое детей. С младшим жена сидит дома. Старшая пошла в первый класс в салехардскую школу. В поселке есть четырехлетка, но глава семейства настоял, чтобы девочка в окружной столице училась. Теперь каждый день отвозит и забирает ее из города.

Возвращаемся на берег. Я в рыбацкой амуниции: длинных резиновых сапогах, теплой куртке и шапке. Возле одной из лодок возится с мотором бабулька лет семидесяти. «Это тетка Никона. В советские годы она одна вылавливала по 20 тонн рыбы, сейчас ставит сети только для себя. Племянники ей новый мотор поставили», — рассказывает Максим.

Чем дальше от берега, тем сильнее волны. Приходится хвататься за бортики, чтобы не вылететь наружу. В этом месте Обь разлилась на пару километров, глубина метров двадцать пять. Если упадешь в холодную воду, тело моментально сведет судорогами. Печальные случаи бывают.

Максим, заметив на моем лице тревогу, успокаивает: «Я всю жизнь на реке, но еще ни разу не видел, чтобы бударка утонула, она проверена десятилетиями, даже если перевернется, можно за края держаться».

Со временем привыкаю, даже хожу по лодке и машу руками, чтобы согреться. Ждем, когда сети, заброшенные рыбаком пару часов назад, прибьет к нам течением. Всего четыре сети, каждая по 75 метров в длину. Курим, обсуждаем внешнюю политику России, работу региональных властей и жизненный уклад хантов.

— Ты летнюю зарплату на весь год растягиваешь?

— Приходится. За тонну муксуна платят 100 тысяч рублей. На одной лодке работают два человека, вылавливают тонны полторы. Если бы раза в два квоту увеличить, мы бы совсем неплохо жили, даже если на двоих делить.

— А если тебе самому работать, без общины?

— Участков же для ловли никто не даст. И потом у нас все-таки взаимовыручка сильно развита. В беде друг друга не бросаем.

— А зимой чем занят?

— Тоже рыбу ловим, — улыбается Максим. — Налима. Приходится лед бурить, сантиметров на шестьдесят.

— Тебе как промысловику какая больше рыба нравится?

— Консервированная, — смеется Максим.

Тянем сеть. Периодически приходится грести веслами, чтобы она не запуталась. На дно лодки упал первый щекур: серебристая рыба жадно дышит жабрами, бьет хвостом. Минут через тридцать и от весел, и от сети начинает ныть спина. Весь этот процесс происходит на фоне усиливающейся качки. Одежда вымокла насквозь. Руки ничего не чувствуют. Максим недоволен — поймали всего тринадцать рыбин весом килограмм на двадцать пять. А хороший улов — это когда килограммов сто.

Тащу добычу к холодильникам. А через пару часов узнаю, что ямальскому правительству удалось добиться увеличения квот на вылов рыбы в следующем году: на сырка — на 216 тонн, а ряпушку (дошло до того, что она своей смертью стала умирать) перевели в неквотируемые. Правда, квоты на муксун остались прежними — 300 тонн.

Горнокнязевск