Что есть правда

Юлия Попова
7 ноября 2011, 00:00

В Третьяковской галерее открылась выставка Николая Ге — одного из интереснейших русских художников второй половины XIX века, соединявшего богоискательство с авангардной формой

Из архива пресс-службы
Тайная вечеря. 1863

Юбилейная выставка Николая Ге названа по имени одной из самых известных его картин «Что есть истина?». На ней есть несколько очень специальных, «юбилейных» (180 лет со дня рождения) моментов. Во-первых, в Москву привезли отреставрированное «Распятие», хранящееся в музее Д’Орсэ в Париже, и этюд к нему из Киевского музея русского искусства. Во-вторых, выставлено недавно купленное в Швейцарии большое собрание рисунков художника. Уже ради этого на выставку нужно идти. А там будет ждать еще одно открытие. Ведь Ге известен главным образом как автор новаторских, почти авангардных по духу картин на евангельские сюжеты. Даже во времена, когда религиозные чувства не поощрялись и главной картиной Ге считалась «Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе», неофициально он был художником, который искал Бога. Так вот на выставке неожиданно много пейзажей и сцен из светской истории. Привычный образ художника на ней начинает расплываться. Так происходит почти всегда, когда художника показывают целиком (ну, или почти целиком). Магия привычной экспозиции, где только «все самое важное», плюс мода на выборки типа «сто хитов» или «десять главных шедевров» часто превращают художников либо в авторов одной картины (Иванов — «Явление Христа народу»), либо в одержимых какой-то одной темой (Крамской — портреты «представителей прогрессивной общественности»). В действительности дело, конечно, обстоит иначе, и путь к тем самым главным шедеврам куда извилистее, чем можно себе представить.

«Ссора обыкновенных людей»

По своему образованию Ге должен был стать представителем салонного академизма. Когда он учился в Академии художеств, там господствовали вкусы, когда-то привитые Карлом Брюлловым: блестящий поздний романтизм, красивый, виртуозный, с явным тяготением к итальянскому жанру и вообще Италии — самому надежному источнику всего прекрасного. Малую золотую медаль Ге получил за картину «Ахиллес оплакивает Патрокла» и через положенное время как пенсионер академии отправился в Италию, куда затем возвращался еще. Там, подобно многим своим соотечественникам, он писал прекрасную природу и картины на сюжеты из древней истории: «Любовь весталки» и т. п. Но одна из лучших его «итальянских» работ — портрет Герцена, с которым он познакомился во Флоренции. В Риме он застал Александра Иванова, который завершил свою работу над «Явлением Мессии» и собирался на родину. Ге же из Италии привез в Петербург «Тайную вечерю» — картину, которая произвела на публику и критику огромное впечатление. «Тайная вечеря» — один из самых изображаемых сюжетов в европейском искусстве, и каждый заранее представляет себе длинный стол с Христом посредине и апостолами по сторонам. А тут — стола почти не видно, Христос возлежит. И Иуда — никакого мешочка с монетами, никакого злодейского взгляда, по которым он обычно опознается в компании апостолов. Самой композицией он вытолкнут из зоны света и противопоставлен Христу как непримиримый, убежденный противник. И главное — ощущение, будто все, что происходит, происходит здесь и сейчас.

Собственно говоря, в этом и было главное открытие Ге, сразу выбросившее его евангельские картины за пределы воспитанного академией восприятия и приблизившее их к нам. Одним словом, совсем не как у Брюллова, у которого грандиозность эпизода и исторические декорации, будь то разрушение Помпеи или осада Пскова войсками Стефана Батория, затмевают и наполняют вселенским грохотом все остальное. Скорее как у Иванова, у которого весть о явлении Мессии вызывает не содрогание земли и небес, а беззвучную волну человеческих переживаний. Как и Иванов, Ге пишет напряженную паузу, затишье перед взрывом.

Своей живописью Ге поставил в тупик не одного человека. Достоевский выразил мнение многих, когда сказал, что его «Тайная вечеря» выглядит «как обыкновенная ссора весьма обыкновенных людей». Достоевскому не хватило в этой сцене почтения к происходящему, дистанции.

«Мучили и ведут мучить»

«Тайная вечеря» вызвала широкий резонанс. Казалось бы, после этого все произведения Ге были обречены если не на славу, то на особое внимание публики. Но ничуть не бывало. Вслед за «Тайной вечерей» он написал еще несколько картин на евангельские сюжеты. Они не имели успеха, несмотря на усилия друзей художника, которые старались показать их как можно более широкому кругу людей. В этот период Ге стал одним из учредителей Товарищества передвижных художественных выставок. На первой из них он показал картину «Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе». Исторический сюжет, но с отголосками «Тайной вечери»: опять про предательство, опять противопоставление фигур, опять пауза перед решающим словом. Сцена разыгрывается в достоверных исторических декорациях, но дистанция снова исчезает. Картину эту Ге написал по случаю 200-летия Петра I. В год, когда ее выставили, был еще один «юбилей» — десять лет с отмены крепостного права. Те десять лет принесли разочарование в реформах. Поэтому образ Петра — радикального, настоящего реформатора — казался напоминанием о незавершенности реформ 1860-х годов, а все полотно воспринималось не как сцена из прошлого, а вновь как произведение про «здесь и сейчас».

expert_777_099.jpg
Кающийся грешник. 1886
Из архива пресс-службы

«Петр I» имел успех, но других работ на сюжеты из русской истории за ним не последовало. В 1875 году Ге и вовсе уехал из Петербурга, купив хутор на Украине. Сельское хозяйство, пейзажи и размышления о моральной стороне человеческой жизни стали его главными занятиями. В начале 1880-х Ге познакомился с Толстым, идеями и личностью которого был увлечен. Они переписывались, Ге проиллюстрировал толстовские «Краткое изложение Евангелия», рассказ «Чем люди живы» и написал прекрасный портрет писателя. Толстой был для него наиглавнейшим собеседником и товарищем по поиску истины, как когда-то Гоголь для Иванова. Ко времени знакомства с Толстым и относятся самые известные вещи Ге — картины «страстного цикла».

Речь идет о «Что есть истина? Христос перед Пилатом», «Суде Синедриона. “Повинен смерти”», «Голгофе», «Распятии» (том самом, которое привезли из Д’Орсэ; местонахождение другого «Распятия» неизвестно). И тогда, в конце XIX века, и сегодня они поражают манерой, в которой написаны. Сегодня ее называют «авангардной», «протоэкспрессионистской». Современники Ге считали эту манеру небрежной, несовершенной, вызывающей. Картину «Что есть истина?» Александр II назвал отвратительной, очевидно, ему тоже не хватило дистанции. Той самой дистанции, которой хоть отбавляй в академической традиции, представлявшей Христа опечаленным, но все же прекрасным атлетом. А тут щуплый замученный иудей с безумным взглядом и в неопрятной хламиде. Да еще непривычный лаконизм: всего-то две фигуры в пустом пространстве. Толстой же хвалил манеру Ге за правдивость. О самой картине он писал: «…Она правдива (реалистична, как говорят теперь) в самом настоящем значении этого слова. Христос… такой, каким должен быть человек, которого мучили целую ночь и ведут мучить». Большинству же для «правды» не хватало обстановки во дворце Пилата, преторианцев, зевак в экзотических одеждах. У позднего Ге «костюмированная» сцена есть только в «Суде Синедриона», и то весь экзотический колорит здесь ради сатиры: по-оперному разодетая толпа противопоставлена прижатой к стене, погруженной в тень фигуре Христа.

В «Голгофе» хорошо видно, что сам способ письма Ге бесконечно далек от академизма: цветные, иногда дублирующие друг друга контуры, красочные пятна, живущие отдельно от силуэта. В «Распятии» «исковерканность», гротескность форм достигает своей кульминации. Наряду с «Изенгеймским алтарем» Маттиаса Грюневальда «Распятие» Ге — одно из самых страшных в истории искусства. Позже так «уродовать» тела, показывая беспросветный ужас смерти, будут немецкие экспрессионисты. Если смотреть только на самые известные картины Ге, может показаться, что его предвещающая экспрессионизм манера возникла из ниоткуда. А когда рядом и пейзажи, и графика (особенно графика!), видишь, как она зарождалась, как менялась, все больше насыщаясь эмоциями, пока не выплеснулась в «страстных» картинах. А что касается современников Ге, не принявших этой манеры, то они вовсе не были против правды в искусстве. Просто для них правда выглядела совершенно иначе.