Не нужно революций

Александр Кулешов
управляющий партнёр проектного бюро «Среда», партнёр в проектах «Кластер 52» и кластер «Колос»
14 ноября 2011, 00:00

Российская академия наук пока еще значительно сильнее университетского корпуса в научном плане, есть у нее и уникальные образовательные компетенции. Очередная попытка снизить ее статус и разрушить сложившуюся систему ухудшит и без того непростую ситуацию с отечественной наукой

В «Эксперте» № 38 от 26 сентября этого года опубликована статья заместителя директора Института проблем передачи информации (ИППИ) РАН Михаила Гельфанда и ректора Национального исследовательского технологического университета МИСиС Дмитрия Ливанова «Верните действенность науке», в которой содержится несколько ключевых положений. Первое: «РАН больше не является безусловным лидером в секторе фундаментальных исследований в России, как это было в середине 1990-х». По мнению Гельфанда и Ливанова, «в настоящее время российские университеты публикуют примерно столько же статей, сколько РАН, преодолев за последние пятнадцать лет почти двукратное отставание». Второе: «Несмотря на кратное увеличение финансирования в 2003–2008 годах, количество публикаций ученых РАН стагнирует около показателей конца 1990-х — начала 2000-х», что есть следствие неэффективного управления академией. По мнению авторов, университетская наука в России более эффективна: «стоимость» публикации в университетах почти в три раза ниже. Наконец, РАН демонстрирует устойчивую тенденцию к деградации своего кадрового потенциала. Авторы ратуют за полный переход к грантовому финансированию науки и выделение из НИИ эффективных лабораторий. В редакцию пришло множество откликов, часть из них заслуживает публикации. Начинаем мы с ответа начальника Михаила Гельфанда по ИППИ РАН Александра Кулешова.

Напомним, статья Гельфанда и Ливанова стала продолжением дискуссии, начатой еще в 2009 году теми же авторами в соавторстве с Сергеем Гуриевым (см. «Шесть мифов Академии наук», «Эксперт» № 48 за 2009 год), на которую ответил академик Людвиг Фаддеев в интервью «Эксперту» (см. «Другой академии у нас нет», № 5 за 2010 год).


Редакция журнала «Эксперт» любезно предоставила мне возможность ответить на статью М. С. Гельфанда и Д. В. Ливанова «Верните действенность науке».

Начну с утверждения: подавляющее большинство фактов и цифр, приведенных в статье, ложные. Вызвано это некомпетентностью, безответственностью или сознательными мотивами авторов — судить не берусь. Не хотел бы загружать неподготовленного читателя деталями взаимодействия с сервисом Web of Science (WoS), на данных которого построены основные выводы статьи. Желающих получить детальную информацию о трюках, проделанных с цифрами WoS, отсылаю к статьям из довольно известной в научных кругах газеты «Троицкий вариант» (статья А. Кулешова «Случай так называемого вранья» от 25 октября и ответ М. Гельфанда «Объяснительная записка» от 8 ноября 2011 года), а также в интернет. Комментариев людей, профессионально понимающих вопрос, там достаточно много. Собственно, дискуссия по поводу того, правдивы ли эти цифры, уже прекращена: все понимают, что выводы некорректны.

В двух словах все же дам пояснение: если искать в WoS по запросу University and Russia, то поисковик выдает все статьи, в которых один из авторов аффилирован с каким-то (вовсе не обязательно российским) университетом, а другой автор — из России. Естественно, это означает, что статьи эти к российской вузовской науке могут не иметь никакого отношения.

Другое обстоятельство, «не замеченное» авторами статьи (и это, видимо, вносит наиболее существенный вклад в искажение): очень часто российские авторы, ссылаясь на институт, в котором они работают, не дают дополнительно указаний на принадлежность этого института к РАН (чего, кстати, не может быть с университетом — само слово «университет» поисковиком всегда будет определено). Только для нашего института, Института проблем передачи информации им. А. А. Харкевича РАН, мы установили до 30% таких случаев. А, например, в очень известном в мире Институте ядерной физики им. Г. И. Будкера таких статей 70%. Полностью по академии эти потери посчитать сложно, но при сильном желании руководства это сделать, по-видимому, возможно.

Приведенный график получен прямым обращением к базе данных Essential Science Indicators и является, как понятно из вышеизложенного, лишь очень заниженной оценкой снизу. Но даже в соответствии с этой заниженной оценкой доля российских публикаций, аффилированных с РАН, монотонно возрастала в течение каждого периода и в настоящее время достигла примерно 50%. На самом деле цифры, конечно, несравненно выше.

Не возводите Берлинскую стену

Строго говоря, по итогу можно только согласиться с выводами одного из авторов статьи в «Эксперте»: «Без крайне трудоемкого ручного пересчета получить абсолютно достоверные данные о числе публикаций невозможно» (М. С. Гельфанд, «Троицкий вариант», «Объяснительная записка»). Жаль только, что вывод этот несколько запоздал и опубликован был не во всероссийском журнале, а в довольно специальной малотиражной газете.

Статья в «Эксперте» написана не случайными в науке людьми, не журналистами, а специалистами, один из которых — ректор Национально-исследовательского университета МИСиС, а другой — заместитель директора хорошо известного в России и в мире Института проблем передачи информации РАН.

Ну, предположим, ошиблись уважаемые люди с цифрами, бес попутал, враги подсунули, не знаю, какую еще версию можно предложить авторам для сохранения лица. Но хотя бы проверить глобальные цифры «на местности» ведь можно, наверное, было? Например, соотношение МИСиС—ИППИ. Ну не проверили — не страшно, мы за вас это сделали. Вот результаты.

За 2010 год публикаций в журналах, индексированных в WoS, у ИППИ — 157 единиц на 287 научных сотрудников, может, что-то пропустили, но точно не меньше, и это не цифры из поисковика, это просто полный перечень со всеми реквизитами. Общее число цитирований за 2005–2010 годы — 2530, индекс Хирша — 23.

Количество публикаций в WoS у МИСиС — примерно 120 (на сайте МИСиС) по 2010 году. Количество «бойцов» в МИСиС, цитирую официальные документы — отчет 2010 года из интернета: «Образовательный процесс в университете обеспечивают 1390 человек профессорско-преподавательского состава (в том числе 874 — в Москве и 516 — в филиалах), из них 130 докторов наук, 345 кандидатов наук; имеют ученое звание профессора 128 человек, доцента — 200 человек». Делим одно на другое и получаем: «производительность труда» в МИСиС — 0,086 против 0,547 в ИППИ, более чем шестикратная разница в пользу ИППИ РАН. А ведь эти нехитрые операции стоило бы проделать самим авторам.

Но главный вред этой статьи — попытка возвести «берлинскую стену» между ведущими (я подчеркиваю: ведущими) вузами и Академией наук. Академия и университеты (конечно, лучшие из них) связаны очень тесно. Я не говорю даже о Новосибирском государственном университете и Сибирском отделении РАН, где от рождения просто существует единая экосистема, но и в Москве, и в Питере, и в Томске, и в Самаре это тоже единая научная среда. И продолжая обращение не к плохо проверенным глобальным цифрам, а к локальной реальности, хорошо известной по крайней мере одному из авторов, возьмем наш институт, ИППИ РАН. Сотрудники ИППИ работают в МГУ (совместный учебно-научный центр), в МФТИ (две базовые кафедры), в НИУ ВШЭ (кафедра отделения прикладной математики и информатики); десятки сотрудников ИППИ обеспечивают учебный процесс на них, зачастую перечитывая университетские курсы, которые сегодня слишком часто читаются не на современном уровне. По официальным результатам апрельской комплексной проверки 2011 года, в институте работают 148 молодых специалистов (в начале 2006 года — всего шесть). Только что ребята вернулись из Геленджика, где уже три года ИППИ проводит конференцию молодых ученых и специалистов института, привлекая к участию талантливую молодежь не только из России, но и из-за рубежа, в том числе студентов. В этом году конференция была посвящена пятидесятилетию ИППИ и проводилась в одном из лучших на побережье отелей. Только от института на конференции присутствовало более 100 человек, в том числе молодежная лаборатория профессора Гельфанда — практически в полном составе. Где же застой и умирание академии, о которых авторы пишут в статье?

По примеру Алферова

Ну а теперь поговорим уже не о лукавых цифрах, не о диагнозах, основанных на незнании, заблуждениях и обмане, а по существу, о предлагаемых способах лечения. Итак, логика рассуждений проста и понятна. Если с точки зрения науки вузы и в удельном, и в абсолютном смысле более эффективны, то рецепт процветания прост: выделить «хорошие» лаборатории и передать их в профильные университеты, а «плохие» распустить, имущество распродать, а высвободившиеся средства использовать для «формирования целевого пенсионного фонда» и увеличения грантового финансирования.

Кстати, вопрос на засыпку: какие слова являются ключевыми в статье? Внимание, правильный ответ: имущество РАН. Как говорят американцы, «о чем бы мы ни говорили — мы всегда говорим о деньгах». Надо быть полным… чудаком, чтобы поверить, что сегодня в нашей стране от такой лакомой операции хоть что-то останется. Может, нам всем стоит поблагодарить людей, которые в этих условиях не дали это имущество разворовать и сохранили его для будущих научных поколений?

Вообще, с учетом того, что базовая предпосылка о более эффективной вузовской науке очевидно ложная, я бы предложил в точности обратную схему. Давайте будем отстраивать элитное образование на базе академических институтов, как это уже делает Жорес Иванович Алферов в Питере. Возьмем наш институт. По профессиональному потенциалу в области телекоммуникаций (наиболее математизированной и наукоемкой отрасли мировой индустрии), могу с уверенностью сказать, мы — единственная в стране организация, в которой можно организовать полный фундаментальный цикл обучения (заранее прошу прощения у наших друзей из санкт-петербургского Государственного университета аэрокосмического приборостроения, они могут очень многое, но мы все же больше). Даже физтехи с факультета радиотехники и кибернетики, которых мы получаем на третьем курсе, нуждаются в чтении целого ряда дополнительных дисциплин — здесь и функциональный анализ, и теория случайных процессов, и дополнительные главы математической статистики, я уже не говорю о современном программировании, микроэлектронике и т. д. Ни один из так называемых профильных вузов не в состоянии это сделать ни сейчас, ни в обозримом будущем: база научная нужна, а откуда же ей взяться в каком-нибудь «университете чего-то и информатики»? Да, кстати, нам наша учебная деятельность стоит дорого, но мы не жалуемся, готовим для себя, заработаем.

А теперь в отношении «стоимости» публикаций. Когда сравнивают по этому критерию страны, это можно понять. Но в данном случае — что это? Суммарное бюджетное финансирование, деленное на количество публикаций? Если так, то очевидно, что в Национальном исследовательском технологическом университете МИСиС при многократно большем, чем в ИППИ, бюджетном финансировании и меньшей публикационной активности в результате окажется, что «стоимость» публикаций на порядки выше. И откуда же взялось приводимое в статье соотношение: «стоимость» публикаций в вузах в три раза ниже «стоимости» публикаций в РАН? Авторы статьи, как ученые, прекрасно знают, что результат, приведенный даже без малейшего намека на методику его получения, очень похож на недобросовестность или, хуже того, на жульничество.

Образование для будущих эмигрантов

Теперь о грантах. Никто не станет отрицать необходимость расширения грантового финансирования и создания, по возможности, нескольких параллельно действующих грантовых систем. Однако все не так просто. Не на грантах была построена великая советская наука*, и не на грантах (точнее сказать, не только на них) сегодня работает западная наука.

Во Франции, например, как и везде, существуют гранты, но они могут быть истрачены только на оборудование, командировки и приглашения других ученых в лабораторию, но они ни на один евроцент не увеличивают зарплату исполнителей. В США существует система 9–11. Университетский профессор имеет 9 оплаченных месяцев в год, но за счет гранта NSF (национального научного фонда) может получить еще два оплаченных месяца — с максимальным коэффициентом 1,5. Точное утверждение: за счет грантов в США можно увеличить базовую зарплату максимально на 33%. Смысл грантов в американской науке, конечно, не только и не столько в этом. Главное — возможность закупать оборудование, оплачивать аспирантов, постдоков, больше ездить, но в любом случае основным принципом финансирования науки, гораздо в большей степени, чем у нас, остается столь не любимый авторами сметный принцип.

В последние годы по некоторым, думаю, вполне банальным причинам в СМИ постоянно повторяется один и тот же уже набивший оскомину тезис: «На Западе наука сосредоточена в университетах». На самом деле это, конечно, неправда. В каждой развитой стране своя история и своя структура организации науки. В США это действительно во многом правда, хотя и не вся. Кроме университетов существуют еще мощнейшие национальные лаборатории, огромные R&D-подразделения крупных корпораций, родов вооруженных сил, министерств (departments), вносящих огромный вклад в фундаментальные и прикладные исследования.

А во Франции и Германии, например, это полностью не так. CNRS и INRIA во Франции, общества Макса Планка, Фраунгофера, Лейбница, Гельмгольца в Германии — это сотни институтов и лабораторий, структурно сильно напоминающих РАН. Схема финансирования, правда, несколько отличается. Скажем, шесть институтов Общества Макса Планка в Германии финансируются из казны на 100%, а многие десятки институтов в других обществах финансируются в соотношении 80:20 или даже 60:40, где вторая цифра — это финансирование, получаемое на контрактных исследовательских работах. Во Франции же финансирование научных институтов практически полностью бюджетное.

И, кстати, связи академических институтов с университетами в российской системе гораздо теснее, чем в этих странах, хотя ученые из академических структур повсюду преподают в университетах.

Вообще говоря, крайне наивно думать, что система поддержки науки и ученых где бы то ни было в мире основана на иных, нежели социальный заказ, мотивациях. Независимость исследователя, конечно, существует, а на уровне персонального ощущения даже, как правило, сильно преувеличивается, но на уровне государства, страны степень такой независимости не превосходит размера люфта в хорошо отлаженном механизме. Прекрасный пример — теория чисел. Абстрактнейшая из наук во второй половине XX века неожиданно приобретает второе дыхание, а объяснение этому всем хорошо известно — криптография, компьютерная безопасность стали очень нужны обществу, и общество «заказало» и оплатило этот рывок. Социальный заказ для научных исследований может формироваться развитой конкурентной средой, заботой о безопасности государства, потребностью общества в более качественном здравоохранении, но, так или иначе, он всегда присутствует.

И главная проблема российской науки — это проблема собаки, потерявшей хозяина. Ну нет у нас сегодня в стране социального заказа, нет его! Наука, в сущности, никому не нужна, так… чтоб «не хуже, чем у людей». В промышленности конкурентная среда отсутствует, а там, где нет конкуренции, никакая наука не нужна.

Хотя на самом деле тот факт, что развитое общество инвестирует в науку, объясняется не только соображениями конкурентоспособности. В реальности картинка сложнее. Как сказал Николя Саркози на открытии Международной конференции по физике высоких энергий в 2010 году, «электричество было открыто не в результате проекта усовершенствования свечи». Истинный смысл этого высказывания в том, что только фундаментальная наука способна привести к фундаментальным же изменениям в жизни человеческого общества. Проблема, однако же, в том, что революционные открытия, приводящие к таким изменениям (электричество, радио, транзистор, геном), не могут сколько-нибудь долго оставаться в собственности страны их породившей.

Какой же тогда смысл инвестировать в фундаментальную науку с точки зрения национальных интересов? Ведь любое по-настоящему революционное открытие — это в каком-то смысле «доказательство теоремы существования», его трудно сделать первому, но обычно гораздо легче повторить и улучшить. Открытия невозможно планировать и предвидеть, но можно планировать создание и поддержание научных коллективов, способных такие открытия совершать. И инвестировать надо именно в научные коллективы, не предполагая немедленного и осязательного результата. Открытия — это побочный продукт инвестиций в научные коллективы, они могут появиться, а могут и нет, но национальный интерес — это наличие в стране сильных коллективов ученых в фундаментальных областях. Если завтра в стране такие коллективы будут утрачены, то послезавтра мы вряд ли будем чем-то отличаться от Сербии, Ирака или Ливии. Почему-то наши прежние, не очень грамотные лидеры это понимали, а нынешние, как бы образованные, видимо, не понимают. Тот, кто сегодня не кормит свою науку, завтра будет кормить чужую экономику, и мы уже это делаем.

Опять вернусь к примеру с телекоммуникационной отраслью: именно в этой отрасли нам вроде ничего модернизировать и не надо. У всех есть мобильники, смартфоны и даже айпеды, и работает все это не хуже, чем на Западе (ну может, в провинции и похуже, но и это наверняка временно).

Ну а теперь давайте поймем, кого мы готовим в области телекоммуникаций. Беру в руки учебник для магистратуры одного из российских вузов, считающихся лучшими в области связи. Думаю, многие меня поймут: в годовом курсе лекций о современных телекоммуникациях (здесь все — и оптика, и LTE, и маршрутизация) на протяжении 34 (!) лекций приведена одна формула — формула Хинчина—Полачека 1953 года рождения. Проблема, конечно, не в том, сколько в книге формул, а в том, что выпускник такого заведения не понимает, как все устроено. В операторской компании, в которую он попадет после окончания вуза, его обучат определенным рутинным процедурам и навыкам, для которых действительно больше знаний о предмете, чем может дать общий обзор, и не нужно. Вспоминается старый научно-фантастический роман о вторжении высокотехнологичной расы инопланетян на Землю: земляне в какой-то степени еще нужны для технического обслуживания машин, но предназначения их они даже не понимают.

Все правильно, мы готовим техников по обслуживанию. Ну называем их инженерами, в конце концов, какая разница? В составе комиссии я побывал недавно в одном некогда весьма престижном московском вузе. Очень близкая картинка. Для почетных гостей: мне показывают лабораторию, финансируемую средней руки тайваньской компанией. Оборудование лаборатории — модемы десятилетней давности, все понятно, готовят обслуживающий персонал.

В реальности ситуация, конечно, неоднородна: есть еще отдельные островки настоящего образования, есть еще люди, которые могут учить. Пример: в той же области телекоммуникаций недавно была опубликована фундаментальная, блестящая монография. Написана двумя российскими авторами: один из них — петербургский профессор, другой — его ученик, но уже работающий в Финляндии в компании Nokia. И издана эта монография не в России, а в издательстве Wiley, в Европе. То есть еще есть (пока еще есть!) те, кто может учить, но уже отсутствует мотивация учиться. Не производят российские компании сложной телекоммуникационной аппаратуры, а значит, не нужны им и квалифицированные инженеры. Еще раз повторяю: конечно, реальность не может быть полностью черно-белой, есть и небольшие современные лаборатории, компании, институты, работающие в основном по западным заказам; есть и большие компании типа «Яндекса», потихоньку создающие свою инфраструктуру: образование—наука—разработка. Последний пример очень характерен и на первый взгляд, кажется, опровергает, но на самом деле лишь подтверждает основной посыл статьи: ведь интернет — это публичная зона, наверное, единственная область в стране, где конкуренция реально существует. В конкурентной среде приходится думать о квалифицированных кадрах, вести исследования, искать новые подходы.

Самая большая проблема в нашей стране в области науки и образования, на мой взгляд, заключается в том, что вертикально интегрированных цепочек, в конце которых — рабочие места для высококвалифицированных специалистов, у нас не создано (я, конечно, не имею в виду экономику, финансы и т. д.), и не похоже, что кто-то вообще об этом думает.

Как пишет известный норвежский экономист Эрнст С. Райнерт («Как богатые страны стали богатыми и почему бедные страны остаются бедными»), «…Необходимо обеспечивать одновременно поток образованных людей и достаточное количество рабочих мест, на которых они могли бы применить свои знания. Страны, которые занимаются только одной стороной проблемы — предложением, дают образование будущим эмигрантам».

А что же делать? Точно чего не делать — революций. Вот авторы там что-то об академической геронтократии писали, и ее, дескать, в первую очередь надо убирать. А я, как директор, постоянно думаю: а что будет, когда старики уйдут? Они, даже если сами уже не пишут, то, по крайней мере, точно знают, где настоящая наука, а где ее имитация. Кстати, если они и не пишут, то вовсе не по интеллектуальной немощи, а из почти забытого в погоне за публикационной активностью этического принципа: нет результатов, достойных имени, — значит, нечего и бумагу портить.

Привыкайте к системе

В сущности, может, и неплохо, что такая статья, я хочу сказать, даже такая статья, все-таки появилась. Нам всем действительно есть о чем подумать и есть поводы для дискуссии и принятия решений. Необходимо, на мой взгляд, прежде всего принять решение о критериях оценки деятельности институтов, критериях, которые должны быть адекватны сегодняшним вызовам. Если руководители страны оценивают деятельность РАН (правильно это или нет — сейчас это даже не так важно) по критериям WoS, значит, и институты должны внутренне оцениваться точно так же.

Я отлично понимаю доводы противников этой системы и сам могу привести массу аргументов против. Да, действительно, любой критерий оценки может отражать какие-то тенденции только на самом первом этапе, дальше сама среда начинает отыскивать контрприемы, позволяющие искажать все первоначально заложенные здравые идеи. Так, мы все знаем, что происходит сейчас с индексами цитирования в журналах. Если ты не ссылаешься на статьи из данного журнала, то шанс принятия твоей статьи в этот журнал от этого, мягко говоря, не становится выше. А самые высокие индексы цитирования у китайцев, это элемент национальной корпоративной культуры, который становится юридической основой их научного доминирования. И Станислав Смирнов получил Филдсовскую премию с H=7 — вполне себе, казалось бы, заурядный результат. У нас в институте есть математики с индексом Хирша*, превышающим 20, но лауреатами стали не они. Мы живем в этой системе, и нет шанса избежать оценки по этим критериям. А если так, то к этому надо быть готовыми.           

*Великая советская наука, конечно, во многом базировалась на оборонном бюджете, но не только, не только. Ведь сибирские углеводороды нам не Ермак Тимофеевич принес, перевалив через Уральские горы. Для того чтобы найти нефть и газ на территории громадной страны, нужна была большая наука: геология, геофизика, математика. И именно поэтому нефтегазовые месторождения отыскивают только высокотехнологичные, развитые в научном отношении страны, англосаксы на Ближнем Востоке, в Нигерии и Венесуэле, французы в Ливии и Алжире, а СССР — на своей территории (да и не только!).

*Индекс Хирша — наукометрический показатель, предложенный американским физиком Хорхе Хиршем. Индекс вычисляется на основе распределения цитирований работ исследователя. Ученый имеет индекс h, если h из его Np статей цитируются как минимум h раз каждая, в то время как оставшиеся (Np — h) статей цитируются не более чем h раз каждая.