Орденомыслящие

Дмитрий Петров
14 ноября 2011, 00:00

В петербургском Новом музее проходит выставка «Беспутные праведники. Орден нищенствующих живописцев (ОНЖ)», где собрано наследие пятерых художников из легендарного «Арефьевского круга»

Архив пресс-службы
Александр Арефьев. «Любовь». 1954

О художественном андеграунде советского периода за последние годы сказано и написано немало, да и выставок на эту тему хватает. Правда, наблюдательные зрители-читатели наверняка для себя отметили, что в упомянутом визуально-информационном потоке преобладают материалы, посвященные московским авторам и тенденциям. Доля справедливости в такой постановке вопроса присутствует, поскольку в послевоенные десятилетия именно столица была оплотом эстетического инакомыслия. Однако оставлять без внимания Ленинград с его богатой традицией вольнодумства было бы непростительно. Строго говоря, здешние андеграундные процессы исследованиями отнюдь не обделены, но с их популяризацией дело до недавнего времени обстояло похуже, чем в Москве. Ситуация, впрочем, меняется. Свой вклад в «реабилитацию» и пропаганду ленинградского нонконформизма вносит, в частности, Новый музей, основанный предпринимателем и меценатом Асланом Чехоевым. Заведение, открывшееся на Васильевском острове в июне 2010 года, демонстрирует склонность браться за сюжеты просветительского толка. В их число входит и нынешний проект. Надо признать, весьма трудоемкий и хлопотный. Произведения художников «Арефьевского круга» разбросаны по многим музейным и частным коллекциям, так что идея устройства более или менее полноценной ретроспективы неизбежно влекла за собой кучу организационных усилий. Идеальный результат едва ли был достижим, но и в том виде, в котором выставка состоялась, она смело может считаться беспрецедентной. Кроме фондов Третьяковки, Русского музея, питерского «Манежа», «Царскосельской коллекции», музея Зиммерли из Нью-Джерси, здесь задействованы еще и десятки частных собраний.

Таким образом, сделана попытка из разрозненных фрагментов собрать пазл под названием «Орден нищенствующих живописцев». Организация эта, почти мифическая, возникла еще в конце 1940-х. В нее входили несколько молодых людей, трое из которых — Александр Арефьев, Владимир Шагин, Валентин Громов — незадолго до того были изгнаны из СХШ при Академии художеств за «формализм». Едва ли уместно было бы приписывать этому мини-сообществу некую отчетливую программу противостояния официальному искусству, однако факт остается фактом: как и «лианозовцы» в Москве, «арефьевцы» (термин довольно условный, но давно прижившийся) намеренно обосновались «на обочине», вне системы распределения художественных заказов и социальных благ. Как писал позднее Рихард Васми, «я зарабатываю на картошку и хлеб, и на живопись тоже остается — мне этого достаточно». Маргинальность их существования иногда доходила до крайних степеней: к примеру, Арефьев дважды побывал в тюрьме, а Шагин несколько лет провел на принудительном лечении в психиатрической клинике. Юношеская игра в романтику аукнулась длинной цепью жизненных невзгод, но сделанный когда-то выбор никем из былых участников ОНЖ не пересматривался.

На выставке в Новом музее представлено творчество пятерых из них, хотя «Арефьевский круг» обычно понимается шире. Надо полагать, куратор Владимир Назанский осознанно решил ограничить ретроспективу ключевыми фигурами, без любой из которых проект оказался бы заведомо ущербным. Будучи собраны воедино, небольшого формата живописные и графические работы Арефьева, Васми, Громова, Шагина и Шварца действительно образуют релевантную картину так называемого ленинградского экспрессионизма. Нельзя не заметить, что здесь мало (хотя они все же встречаются) сатирических моментов и аллюзий на советскую идеологию, что было свойственно многим московским нонконформистам. Зато в изобилии встречаются метафоры экзистенциального свойства: арефьевцы ценили сплав «бытовухи» с высокой аллегорией. И еще очевидно их пристрастие к якобы заезженным жанрам — пейзажу, портрету, натюрморту. Правда, искали авторы в этих жанрах не лирическую красоту и не психологическую достоверность, а особую выразительность, берущую начало в классическом модернизме и доведенную ими порой до медитативного исступления.

Словом, инакомыслие членов ОНЖ коренилось в тех участках мозга, которые отвечают скорее за изобразительную пластику, чем за политический протест. Они не бунтовали, а просто так жили и работали — «у бездны на краю».