У бессильного всегда сильный виноват

Максим Соколов
28 ноября 2011, 00:00

Поход В. В. Путина на бои без правил между бойцами Емельяненко и Монсоном произвел на прогрессивную общественность, натурально, электрическое действие. Никогда не бывши на подобных мероприятиях (да, впрочем, и мало кто бывал, круг знатоков и ценителей такого дела достаточно узок), автор затрудняется сказать, сколь на самом деле негативным было отношение зрителей борьбы к явлению В. В. Путина. Все, что можно с уверенностью сказать, — это то, что его явление не вызвало всеобщего экстатического благоговения.

Все, что можно с уверенностью вывести из этого факта, — это то, что В. В. Путин явился не в самое лучшее место и не в самое лучшее время. Покойный папа Иоанн Павел II служил мессы на огромных стадионах — но для специально настроившейся на это публики. Явись понтифик без предупреждения в место, где на потеху публике здоровые мужчины без правил избивают друг другу лица в кровь, и обратись он к собранию с проникновенным «Откройте двери Христу! Не бойтесь!», нет уверенности, что нежданный миссионерский визит не обошелся бы без грубых соблазнов. А В. В. Путин к тому же и не pontifex maximus — так его даже и Г. О. Павловский не именовал.

Тем не менее реакция на отсутствие в зале для боев всеобщего экстатического преклонения перед первым министром оказалась подлинно экстатической. Бюллетень о дыхании Чейн-Стокса не вызвал бы большего ликования; в конце ноября пропели пасху: «Яко тает воск от лица огня, тако да рассеются ненавидящие демократию». Природа экстаза понятна. Сильнейшее неприятие В. В. Путина в большой степени связано с его тефлоновостью. Беспрестанно, начиная с 1999 г., провидеть его скорый и неминуемый провал и беспрестанно и уже более двенадцати лет разочаровываться — тут всякий осатанится на глупость мироздания и, соответственно, на тефлонового лидера. Не на себя же, глубокомысленного, в самом деле сатаниться.

Гнев вообще плохой советчик, и когда при виде того, сколь невыразимо прекрасна (а она действительно прекрасна) нынешняя избирательная кампания, начальников народа начинают — иногда даже искренне — именовать в выражениях, чрезмерно сильных даже для характеристики царствования Иоанна IV, это служит обличающему плохую службу. В своем запале он считает В. В. Путина таким запредельным архизлодеем, хуже которого быть не может и устранение которого вместе с его режимом будет делом не только благим и справедливым, но еще и гарантированно полезным. Находясь на Северном полюсе, куда бы ни двинулся, пойдешь на юг.

То есть черт, дьявол, лишь бы не Путин (режим). Тем более что черт будет по определению приятнее — не говоря уже о прочих. Люди с таким мироощущением существуют, постоянные сравнения премьера с Гитлером и Сталиным нельзя объяснить одним лишь пропагандным цинизмом. Напротив, расчетливый циник скорее воздержался бы от речей «Хуже не будет», опасаясь непонимания аудитории, которая помнит, как бывало и хуже. Тот же, кто искренне проецирует свое душевное состояние на всех сограждан, полагает, что они находятся во власти злых чар, морока, но чары вот-вот рассеются, и настанет конец злому царству.

При представлении, что есть лишь два состояния — порабощенности (террором, злыми чарами) и раскрепощенности, может возникнуть вопрос, куда относить состояние охлажденности. Притом что воспетое некогда путинское большинство пребывает именно в этом состоянии. Желающие донести до граждан, что В. В. Путин недостоин благоговения, ломятся в открытую дверь, поскольку никто особенно и не благоговеет. Все благоговение заключается в отсутствии безоглядного желания подвергать себя неизвестности — «лишь бы не». Для полной безоглядности необходимо ощущение того, что кругом кромешный ад, а большинство граждан, в отличие от прогрессивного меньшинства, пока лишено такого ощущения. Для возбуждения решимости необходимо предъявить персонализированную альтернативу — но ее нет.

На то можно возразить, что как же нет, когда, напротив, альтернатив даже слишком много — до полной невозможности объединиться и действовать слаженно. Но сложность в том, что просто физлицо как таковое, хотя бы оно и страстно говорило о своей нелюбви к режиму, еще не воспринимается на автомате в качестве альтернативы. Необходима властная харизма, воля к власти, получающая встречный отклик, а физлиц с таким качеством в наличии не имеется. Отсюда и спокойное отношение к политическим подвигам руководства по принципу faute de mieux*. Опыт безначалия конца 80-х — начала 90-х оставил известную оскомину, породив спрос на властную силу или хотя бы на ощущение таковой. Отсюда и весь феномен Путина.

Тем, для кого «сила» применительно к властному мужу есть скорее ругательное слово, довольно трудно понять этот запрос. С их точки зрения, сила власти разлита в природе и даруется правителю автоматически. На добро или на зло он ее употребит — иной вопрос. Тогда как возможен иной взгляд, при котором сила власти передается не автоматически, но лишь тому, кто в состоянии ее взять и затем удержать. При отсутствии такого героя усиливается не какая-либо персона, а имперсонифицированный хаос. От понимания такой опасности и является готовность смиряться с привычным злом, поскольку неведомый хаос — страшнее.

На институционалистское возражение, что хаоса нечего бояться, ибо кто-нибудь, способный взять и удержать, непременно да появится, было бы корыто, а свиньи будут, нужно заметить, что кто-нибудь, конечно, появится, но не обязательно сразу. В октябре 1917-го Владимир Ильич вправду появился, но лишь после некоторого периода безначалия. В связи же с указанием, что власть сама виновата, ибо вытоптала и выкорчевала все альтернативы, можно заметить, что, во-первых, кого там накануне февраля 1917–го Николай II особо вытаптывал: Гучкова? Милюкова? кн. Львова? Во-вторых, о чем вообще редко думают, многие ли способны хотя бы в частных беседах назвать мужа — из бизнеса ли, из науки, из армии, откуда угодно, — который в принципе мог бы править Россией на славу нам и на страх врагам. Ответ, т. е. его отсутствие, породит печаль. Пока ответ не будет искаться, а главное — находиться, не стоит так уж обижаться на вполне уместный вопрос: «Ну да, свалили, и что дальше?»