Модернизационный маневр

Александр Ивантер
первый заместитель главного редактора журнала «Эксперт»
16 января 2012, 00:00

У России сегодня есть два очевидных экономических преимущества перед другими странами - емкие рынки и низкий государственный долг. И было бы правильно грамотно "разменять" эти преимущества на привлечение западных технологий

Фото: Дмитрий Лыков
Андрей Белоусов

Кризис заставил значительные пласты среднего и малого бизнеса встряхнуться и резко повысить эффективность, есть примеры активизации работы среди крупнейших российских компаний. Тем не менее все эти позитивные процессы пока не транслировались в высокие темпы роста национальной экономики и быстрый рост доходов. Напротив, динамика ВВП в минувшем году лишь немного лучше итогов 2010-го, а реальные доходы россиян стагнируют.

Сформированному после президентских выборов новому кабинету министров предстоит решить непростую задачу «перезагрузки» экономической политики для ускорения темпов роста и решения хронических проблем российского хозяйства.

Своими взглядами на анатомию посткризисного торможения, резервы и инструменты ускорения, внешнеэкономический контекст развития экономики в ближайшие годы с «Экспертом» поделился руководитель департамента экономики и финансов правительства РФ Андрей Белоусов.

Андрей Рэмович, насколько верно, что в российской экономике после кризиса сформировалась новая модель роста?

— Прошедший 2011 год — первый год посткризисного развития. По его итогам уже можно судить о том, какие системные изменения произошли в российской экономике за последние годы. Эти изменения двояки.

С одной стороны, экономика стала более сбалансированной. Практически сведены к нулю финансовые пузыри в сфере потребления и в сфере кредитования предприятий. Бездефицитность бюджета, хоть и обусловленная высокими нефтяными ценами, тем не менее тоже факт.

С другой стороны, в целом мы остались в докризисной экспортно-сырьевой модели — но без ее прежних возможностей и ресурсов. И с этим связано достаточно серьезное замедление роста. Напомню, что в предкризисный период 2005–2007 годов среднегодовые темпы роста ВВП составляли 7,5 процента. Из них на прирост запасов приходилось 0,3 процентного пункта. По итогам минувшего года ВВП вырос, по оценке, на 4,2–4,5 процента. И из них примерно три пункта роста пришлось на восполнение запасов. Таким образом, если элиминировать конъюнктурный фактор накопления запасов, прирост ВВП составил не более 1,5 процента. Как видим, по сравнению с докризисным периодом мы потеряли около шести процентных пунктов прироста ВВП.

Полтора процентных пункта «чистого» роста, с поправкой на точность макроэкономических измерений, это практически остановка. За счет чего произошло такое сильное торможение?

— Прежде всего, резко замедлился рост энергосырьевого экспорта — и это, пожалуй, наиболее яркое отличие сегодняшней ситуации от предкризисной. До кризиса физический объем экспорта увеличивался в среднем на 6,7 процента в год, и это давало 2,3 процентного пункта вклада в общие темпы роста ВВП. В прошлом году экспорт расширился где-то на 2,5 процента, его вклад в динамику экономического роста составил менее одного процентного пункта. Такая же картина сохранится и в обозримом будущем, до 2014 года.

Содержательно произошло следующее. В 2011 году и в среднесрочной перспективе вывоз нефти стабилизируется на уровне 240–245 миллионов тонн в год против 259 миллионов тонн в 2007 году. Причина — ускорение выбытия старых месторождений, притом что новые в Восточной Сибири вводятся в эксплуатацию медленно. Поскольку добыча нефти почти не прирастает (всего на один процент в год), а внутреннее потребление моторных топлив все же увеличивается, наметилась тенденция и к снижению экспорта нефтепродуктов.

Несколько более отрадная картина с экспортом природного газа, но и здесь натуральные объемы сегодня ниже уровня 2005–2006 годов. И хотя, по прогнозам, потребление российского газа в Европе будет расти, ситуация будет весьма неустойчивой в связи с растущей конкуренцией со стороны спотового рынка.

Что касается сырьевых товаров, то наблюдается существенное замедление роста экспорта по химии и металлам. Усиливается конкуренция с рядом развивающихся стран, в том числе со странами Северной Африки и Ближнего Востока, Китаем, государствами СНГ. Хотя ценовая конъюнктура на рынках сейчас достаточно благоприятная, у производителей растут затраты, связанные с увеличением энерготарифов и с укреплением рубля.

Таким образом, энергосырьевой экспорт из локомотива роста превратился скорее в тормоз. Фактор мировых цен носит весьма подвижный характер, а вот динамика физических объемов экспорта почти по всему спектру энергосырьевых товаров (за исключением древесины) демонстрирует либо снижение, либо стагнацию. И причины этого носят структурный характер.

А почему расширение внутреннего спроса не компенсирует замедления экспорта?

— Здесь, на мой взгляд, несколько причин. Прежде всего это схлопывание пузыря в сфере потребления. До кризиса, в 2005–2007 годах, оборот розничной торговли возрастал немыслимыми темпами, на 12,8 процента в среднем за год. В пересчете на прирост ВВП это давало ежегодно около шести процентных пунктов. Такая раскрутка потребления шла за счет того, что компании наращивали реальную заработную плату, тоже примерно на 13 процентов в год, притом что производительность труда росла вдвое медленнее — на шесть процентов в год. Это потребительское безумие, подогреваемое еще и ростом потребительских кредитов, конечно, не могло продолжаться долго. Кризис положил ему конец. И компании, и банки стали значительно осмотрительнее. В прошедшем году производительность выросла примерно на 3,5 процента, а реальная зарплата на 3,4 процента. В результате, даже несмотря на 30-процентный рост потребительского кредитования, общее расширение розничного товарооборота составило порядка 6,5–7 процентов. Таким образом, потребление растет адекватными темпами, на более здоровой основе, но эти темпы существенно, в два раза и более, уступают докризисным. Эта тенденция, по-видимому, сохранится и в среднесрочной перспективе — темпы роста оборота розничной торговли будут как минимум вдвое ниже докризисных. Соответственно, и вклад потребительского спроса в прирост ВВП упадет с шести до трех процентных пунктов, что и наблюдалось в 2011 году.

Ну и наконец, инвестиции в основной капитал. В 2005–2007 годах они росли почти на 15 процентов в среднем за год. В 2011‑м произошло двукратное снижение темпов роста, примерно до семи процентов, и практически то же самое будет в последующие годы.

В чем причина такого замедления?

— Стандартный ответ — плохой инвестиционный климат плюс нестабильность рынков капитала. Это, конечно, верно. Но я бы обратил внимание еще на одно обстоятельство, уже структурного характера. В России динамика частных инвестиций сильно привязана к рентабельности компаний — в силу того, что банки за редким исключением не дают кредиты на срок, сопоставимый со сроками окупаемости инвестиционных проектов. Инвестиции осуществляются, как правило, за счет либо собственных средств, либо выпуска облигаций, либо привлечения связанных кредитов за рубежом под низкий процент (если есть валютная выручка). Так вот, после кризиса рентабельность промышленных корпораций резко снизилась и пока не восстановилась. В целом, если до кризиса доля прибыли по всем видам деятельности в ВВП составляла в среднем 23 процента, то после кризиса, в 2010-м и 2011 годах, — только 17 процентов, а в перспективе, по прогнозу МЭР, будет даже снижаться. Соответственно, увеличилась долговая нагрузка на доходы компаний.

Насколько серьезно сокращение государственных инвестиций?

— Это, кстати, один из распространенных мифов — что государственные инвестиции резко сократились. До кризиса они составляли порядка 3,7 процента ВВП, сейчас, по оценке, — 3,6 процента. Разница небольшая.

Подведем итог…

— Итог такой. За счет замедления роста энергосырьевого экспорта мы теряем 1,5 процентного пункта ежегодного прироста ВВП. Выравнивание роста реальной зарплаты и производительности труда дает еще три процентных пункта, замедление роста инвестиций — еще 1,5. Итого порядка шести процентных пунктов прироста ВВП.

Зоны и условия импортозамещения

Каким же образом тогда МЭР прогнозирует сохранение четырехпроцентного роста ВВП в среднесрочной перспективе? Ведь запасы не могут расти беспредельно.

— Из прогноза МЭР видно, что за счет ускорения экспорта, потребления домохозяйств и инвестиций в основной капитал существенно нарастить темпы экономического роста не удается. Суммарный вклад в рост ВВП по этим трем компонентам увеличивается максимум на один процентный пункт, то есть далеко не перекрывает неизбежную стабилизацию накопления запасов. Таким образом, ежегодная динамика ВВП при прочих равных условиях может составить около двух процентов, что в полтора раза ниже ожидаемого роста мировой экономики. А это означает вытеснение России с мировых рынков.

Ключевым драйвером роста, по мнению МЭР, может стать импортовытеснение. Сегодня опережающий рост импорта «забирает» примерно четыре процентных пункта прироста ВВП — как и в докризисный период. По прогнозу МЭР, уже начиная с текущего года рост импорта резко, примерно вдвое, замедлится, причем по ряду позиций импорт на внутренних рынках будет уступать место российским товарам. За счет этого мы получим еще примерно два процентных пункта прироста ВВП — итого четыре процента в среднем за год.

С моей точки зрения, это, к сожалению, малореалистичный сценарий. Очень трудно обеспечить рост импортовытеснения при открытых рынках и пусть слабом, но укреплении рубля и, главное, низких темпах роста.

Почему?

— Прежде всего потому, что импортовытеснение требует больших инвестиций. А они возможны только в условиях, когда достаточно быстро расширяются рынки и растет прибыль компаний. Во втором полугодии минувшего года произошло существенное замедление роста импорта — но ведь это после сорокапроцентного скачка в первом полугодии.

Там, где импортовытеснение было возможно без существенного роста капиталовложений, оно уже в основном реализовано. На продовольственных рынках импорт уже существенно потеснен. На рынках непродовольственных товаров процесс идет за счет переноса на российскую территорию сборочных производств. Пример — кластеры по производству автомобилей и бытовой техники в Липецкой области, Калужской области, Татарстане. Большие возможности импортовытеснения остаются в таких секторах, как транспортное и сельскохозяйственное машиностроение, в производстве оборудования. Это сектора с высокой инвестиционной составляющей, с требованиями к кадрам и к культуре производства и маркетинга.

Поэтому фундаментальная развилка на ближайшие годы такова: либо темпы роста ВВП увеличатся до пяти-шести процентов в год, либо они свалятся к околостагнационным одному-двум процентам.

Иногда спрашивают: а что плохого, если мы будем расти низкими темпами? Ведь развитые страны считают вполне нормальными темпы роста в два-три процента, никто волосы не рвет на голове. Есть две причины, которые придают ускорению роста императивный характер.

Первая — особенность этапа развития, на котором мы сейчас находимся. Речь идет о незавершенности модернизации отраслей социальной сферы и национальной обороны. Плюс необходимость постепенного преодоления гигантского социального неравенства, сложившегося еще в 1990-е. Решать эти проблемы в условиях низких темпов экономического роста можно только за счет перераспределения ресурсов из одних сфер экономики в другие, что неизбежно вызовет общественную напряженность и увеличит огосударствление экономики. Кроме того, это будет означать консервацию высокого дефицита бюджета и быстрый рост госдолга, а значит, утрату международной конкурентоспособности и инвестиционной привлекательности страны.

Мне кажется несколько утрированной такая альтернатива. Почему вы не рассматриваете сценарий поддержания умеренного дефицита бюджета в размере, скажем, двух-трех процентов ВВП и управляемого роста госдолга с нынешних 10 до 25–30 процентов ВВП?

— Моя позиция состоит в том, что чем быстрее мы войдем в нулевой дефицит, тем лучше. Относительно безопасная граница роста госдолга для России с точки зрения ее внешней инвестиционной привлекательности очень низка, порядка 15 процентов ВВП, то есть вдвое ниже названной вами цифры.

Это какая-то счетная вещь или, что называется, по ощущению?

— По ощущению. Вокруг этой цифры крутятся оценки конкретных иностранных инвесторов, с которыми доводится обсуждать нынешнюю ситуацию и перспективы российской экономики. Госдолг выше 15 процентов ВВП уже не создает в их глазах тот резерв макроэкономической стабильности, который способен компенсировать все наши негативные особенности инвестиционного климата, защиты прав собственности и так далее.

Мне представляется, что основная коллизия сегодня не в том, наращивать или не наращивать инвестиционные расходы бюджета за счет роста или снижения его дефицита, а в сохраняющейся чудовищной неэффективности бюджетных расходов. Это и неэффективная деятельность институтов социальной сферы, и колоссальная неэффективность деятельности госкомпаний, которую мы должны покрывать субсидиями, взносами в уставной капитал и прочими перечислениями из бюджета.

Резервы ускорения роста

Так как же все-таки нам ускориться?

— Есть как минимум три резерва ускорения экономического роста. Первый связан со значительным недоиспользованием нашего экспортного потенциала. Сегодня весь российский машиностроительный экспорт, военный и невоенный, составляет порядка 28 миллиардов долларов в год. Примерно такой же объем потенциальных поставок машиностроительной продукции мы теряем потому, что они не поддержаны институтами продвижения экспорта, активно использующимися ведущими странами. Речь идет прежде всего об институтах финансовой поддержки — гарантий и страхования экспорта. Созданное в прошлом году Агентство страхования экспортных кредитов и инвестиций — безусловный шаг вперед в этом направлении.

Второй крупный резерв роста — недоиспользование внутренних сбережений на инвестиции. Сегодня национальные сбережения в России составляют порядка 30 процентов ВВП, а инвестиции в основной капитал — около 20 процентов. Разница представляет собой систематическую утечку капитала за рубеж. Сокращение этой утечки — это вопрос прежде всего инвестиционного климата в стране.

Это прежде всего институциональная проблема, по-вашему?

— Не только. Опыт, который был приобретен в последнее время, свидетельствует, что важнейший фактор, препятствующий инвестиционной активности, — отсутствие социального лифта для предпринимателей. Люди, которые создали свой бизнес, часто с нуля, достигли уровня средних компаний, иногда вышли на мировые рынки, часто не видят для себя долгосрочных перспектив работы в России. Очень тяжело противостоять коррупции, поборам со стороны местных властей, неустойчивости правил ведения бизнеса, неравным условиям конкуренции. Негде искать правды и защиты. Плюс нехватка квалифицированных кадров. Все это ведет к тому, что многие предприниматели, особенно из средних компаний, накопив определенный капитал, стараются вывести его из страны и превратиться в «рантье» за рубежом. Переломить эту ситуацию только за счет принятия новых, «правильных» законов не получается.

Только в последнее время была сделана попытка изменить ситуацию, подключив сам бизнес к улучшению предпринимательской среды. Я имею в виду, во-первых, оценку регулирующего воздействия нормативно-правовых актов на бизнес и, во-вторых, создание по поручению премьера Владимира Путина Агентства стратегических инициатив (АСИ) и начало разработки национальной предпринимательской инициативы улучшения инвестиционного климата.

В чем же здесь принципиальная новизна?

— Впервые предпринята попытка системного улучшения предпринимательского климата мозгами и руками самих предпринимателей, тех, кто в этом «климате» каждый день варится. А не чиновников и не ученых экспертов, как раньше. Последние, скорее, будут здесь работать на аутсорсинге. Сейчас АСИ совместно с «Деловой Россией» и другими бизнес-объединениями развернуло крупномасштабную работу по выработке стандарта благоприятного инвестиционного климата региона. В нее вовлечен ряд пилотных регионов — Калужская, Липецкая, Ульяновская, Свердловская области, Татарстан. И это только начало.

И третий резерв ускорения?

— Третий крупный резерв — повышение производительности труда, преодоление разрыва с развитыми странами. По производительности труда мы отстаем от стран «большой семерки» примерно в два с половиной раза, по энергоэффективности — примерно в три раза.

Сейчас уровень ВВП на душу населения в России в расчете по паритету покупательной способности составляет чуть менее 20 тысяч долларов США. К 2020 году, если мы будем расти, как прогнозирует МЭР, примерно на четыре процента в год, мы выходим где-то на 30 тысяч долларов среднедушевого дохода. Это сегодняшний уровень развитых европейских стран. Невозможно себе представить, чтобы мы вышли на этот уровень дохода, отставая по производительности труда более чем в два раза. Мы не сможем наращивать потребление, не наращивая эффективность. Но для этого требуются высокие темпы роста — иначе неизбежен рост безработицы. Расчеты показывают: чтобы к 2020 году выйти по производительности труда на уровень, сопоставимый с сегодняшним уровнем стран Запада, нужно наращивать ее темпами не ниже семи-восьми процентов в год. А это означает, что, даже с учетом демографического замедления роста трудовых ресурсов, экономическая динамика не должна быть ниже пяти-шести процентов в год.

Разрыв в производительности может быть преодолен за счет технологических заимствований и улучшения качества инженерных и рабочих кадров, их подготовки в соответствии с потребностями производства. Это вполне реальная задача, причем в рамках горизонта десяти-пятнадцати лет, то есть в пределах одного цикла обновления оборудования. Но для этого опять-таки требуются институты, соответствующие стимулы, мотивация участников этого процесса, которые сегодня явно недостаточны. И инвестиции.

У России сегодня есть два очевидных экономических преимущества перед другими странами. Это емкие рынки и низкий государственный долг, что обеспечивает возможность макроэкономической стабильности. И было бы правильно грамотно «разменять» эти преимущества на привлечение западных технологий.

Какие сектора экономики могут быть локомотивами повышения производительности труда?

— За четыре года кризиса и последующего восстановления в целом ряде отраслей промышленности компании увеличили производительность труда на 20–30 процентов. Это автопром, производство электрооборудования, деревообработка, химическое производство, легкая промышленность, пищевая промышленность. Резервы есть в отраслях машиностроения с возможностями импортозамещения, о которых я говорил выше. Плюс производство строительных материалов, жилищное строительство.

Инфляция

Росстат обнародовал цифру потребительской инфляции за прошлый год — 6,1 процента. Это рекордно низкая величина за последние двадцать лет. Как вы это прокомментируете?

— Рекордно низкая инфляция — это факт, но не повод для успокоения. Это прежде всего результат резкого торможения роста цен на продовольствие — с 12,9 до четырех с небольшим процентов. По непродовольственным товарам наблюдалось даже ускорение роста цен по сравнению с прошлым годом, с пяти процентов примерно до 6,5 процента, связанное в том числе с ослаблением рубля, которое произошло осенью минувшего года. Такая же картина и по платным услугам.

Внутри же группы продовольственных товаров снижение индекса цен произошло благодаря тому, что по трем позициям товары значительно подешевели по отношению к аномально высокому уровню цен в неурожайном 2010 году. Это плодоовощная продукция, подешевевшая на 24 процента, сахар — минус 25 процентов и крупы — минус шесть процентов, по оценке МЭР. Если не учитывать эти три позиции, рост продовольственных цен составил не четыре, а около восьми процентов. Соответственно, общий индекс потребительских цен превысил бы 7,5 процента. Но все равно это существенно ниже значений предыдущих лет.

На долгосрочном интервале темп сокращения инфляции может составить до одного процентного пункта в год. То есть на европейские цифры инфляции Россия вполне может выйти в середине нынешнего десятилетия. Я думаю, что это разумные ориентиры, более быстрые темпы снижения инфляции болезненны для экономики.

Вторая волна мирового кризиса

Сейчас много говорят о второй волне мирового кризиса. В какой мере она может ударить по России?

— По сути, следует говорить о двух возможных вариантах второй волны. Жесткий вариант — это полномасштабная рецессия, прежде всего в странах зоны евро. Мягкий вариант — это долговой кризис со снижением темпов роста до околонулевых значений.

Что касается жесткого варианта, рецессии, то, на мой взгляд, его вероятность не очень высока. Сегодня замедление роста в странах еврозоны в основном связано с тремя факторами. Первый — сокращение бюджетных дефицитов. Второй — давление финансовых регуляторов на банки, с тем чтобы они увеличивали капитал и точно сообщали свои риски. Это тормозит, а иногда и стимулирует сокращение кредитования экономики банками. И третий — это ослабление доллара в 2011 году, что ухудшило условия внешней торговли для стран Европы и Азии.

Все эти факторы действуют, но я считаю, что их недостаточно, чтобы породить полномасштабную рецессию в Европе. Что не исключает отрицательных значений экономических показателей в отдельных странах, например в PIIGS.

А мягкий вариант, долговой кризис? Насколько он вероятен?

— Этот вариант возможен, потому что не ликвидированы ключевые источники долгового кризиса. В самой модели евро сохраняется ее недостроенность. Во-первых, это рассогласованность механизмов координации бюджетной и монетарной политики, что является, пожалуй, основным фактором нестабильности всей системы евро. Те ограничители, которые заложены в Маастрихтский пакт, по факту не работали 17 лет, поскольку вплоть до ноября прошлого года отсутствовали санкции за их нарушение. Во-вторых, это явный дефицит инструментов наднационального финансового управления. По сути, у евро он только один — ЕЦБ, и он весьма однобокий. В-третьих, нельзя забывать, что коррекция финансового сектора 2008–2009 годов затронула прежде всего США. В Европе она не была завершена, и эта коррекция сейчас происходит.

И все же я считаю, что вероятность долгового кризиса менее 50 процентов. У европейцев есть как минимум два варианта выхода. Первый — выпуск stability bonds, инструментов рыночного наднационального долга с гарантиями стран зоны евро для инвесторов из развивающихся стран, то есть перевод проблем отдельных европейских стран на наднациональный уровень. Второй — включение печатного станка, открытая покупка Европейским центробанком национальных долгов. На 2012 год цена вопроса — порядка 1,6 триллиона евро, если брать потребность в финансировании суверенного долга Франции и стран PIIGS. Причем не менее трети этой суммы можно покрыть за счет кредитов Европейского фонда финансовой стабильности (EFSF) и взносов стран Евросоюза в МВФ. То есть возможность решить вопрос есть. Но она требует политической воли и политического компромисса. Договорятся ли политики Германии, Франции и других ведущих стран и кто останется за бортом этих договоренностей — узнаем в самом ближайшем будущем.

Насколько мягкий вариант опасен для России?

— Не столько опасен, сколько неприятен. Прежде всего он чреват усилением оттока капитала. В 2011 году, по имеющимся оценкам, чистый отток капитала из негосударственного сектора превысил 80 миллиардов долларов против 33,6 миллиарда в 2010 году. Это рекорд за последние годы, исключая кризисный 2008 год. Из 50 миллиардов долларов прироста оттока 20 миллиардов обеспечили нефинансовые компании, причем как в легальной форме прямых и портфельных инвестиций, прироста средств на счетах за рубежом, так и в нелегальных (невозврат экспортной выручки, псевдоимпорт и так далее). Вторая составляющая роста чистого оттока капитала — резкое сокращение заимствований на зарубежных рынках банками и рост их иностранных активов. Это следствие роста девальвационных ожиданий во втором полугодии.

Величина оттока капитала вплотную подобралась к поступлениям валюты по счету текущих операций (оценка 2011 года — 95–100 миллиардов долларов). При таком раскладе, если цены на нефть упадут в годовом выражении до 100 долларов за баррель (а такая цена заложена в бюджет 2012 года) или импорт вырастет на 11 процентов, как это предусмотрено прогнозом МЭР, отток капитала перекроет положительный баланс по текущим операциям, и коррекция курса рубля станет практически неизбежной. Для текущего производства это, может, неплохо, но ослабление рубля ухудшит условия и для инвестиций, и для потребления.

Но это не главная угроза. Главная угроза исходит из Китая и связана с замедлением роста китайской экономики. Признаки налицо: в ноябре индекс промышленного производства Китая составил 12,4 процента, что ниже показателя кризисного 2008 года (12,9) и почти на четверть ниже 2010 года (15,7).

В чем здесь угроза?

— В возможном падении мировых цен на нефть. Более половины прироста мирового потребления нефти приходится на Китай, поэтому замедление темпов роста экономики КНР, по данным экспертов, неизбежно повлечет за собой снижение цен на нефть.

Но при этом трудно ожидать снижения цен в 2012 году ниже 80–90 долларов за баррель, постольку арабские страны сверстали свои бюджеты под этот уровень после событий «арабской весны» исходя из повышенных социальных обязательств. Поэтому 80–90 долларов за баррель — важнейший уровень поддержки цен на нефть. Это, конечно, не фатально, но у российского бюджета появятся ощутимые проблемы. Уменьшение цены на нефть на один доллар дает сокращение доходов бюджета почти на 60 миллиардов рублей. Соответственно, снижение цены со 110 до 90 будет означать вычет 1,2 триллиона рублей из доходов бюджета, а это около двух процентов ВВП, что уже весьма чувствительно. Плюс проблемы с платежным балансом, о чем шла речь выше. Поэтому, как ни банально это звучит, надо стараться свести бездефицитный бюджет при ценах на нефть 80–90 долларов за баррель. К этому без ущерба для экономического роста мы сможем прийти только к 2015–2016 годам, вряд ли раньше.