Эдвард Радзинский: «Тень Сталина осталась с нами»

Вера Клейнер
9 апреля 2012, 00:00
Фото: РИА Новости
Историк, прозаик и драматург Эдвард Радзинский

Знаменитый историк, прозаик и драматург Эдвард Радзинский, чьи пьесы «104 страницы про любовь», «Беседы с Сократом», «Театр времен Нерона и Сенеки» и многие другие с успехом шли у нас в советское время, а исторические труды о Наполеоне, Николае II, Александре II, Распутине до сих пор переиздаются во множестве стран, выпускает первый том новой трилогии об Иосифе Сталине. О нем у Радзинского уже есть одна книга, получившая широкую популярность. Но «Апокалипсис от Кобы» имеет категорически новый формат и дух.

Эта работа стала плодом десятилетнего изучения эпохи, и она радикально отличается от биографии Сталина, которую Радзинский выпустил еще в 1990-х. «Апокалипсис» — художественный роман, его форма (записки вымышленного персонажа) позволяет читателю прожить рядом со Сталиным целую жизнь, открывая для себя мотивацию его поступков. Предполагает ли такая форма наличие лжи, искажения истории? Нет. Химия, которая возникла в соединении фактов со слухами, дневниками, воспоминаниями и художественным воображением писателя, по природе своей лежит не в стороне от истории, а в самой ее глубине.

В вашем романе автор получает записки человека по имени Нодар Фудзи. Будучи уже глубоким стариком, тот описывает свою историю, но на деле осью его жизни становится жизнь ближайшего друга, с детства и до конца, — Иосифа Сталина. Почему вы выбрали именно такой ход?

— Фудзи — один из тех маленьких людей, которые делают историю. Тех шестеренок, которые порой оказываются в решающее время в самом важном месте. Этот персонаж существовал — частично. Ты почувствовал некоторые пустоты, где действует кто-то таинственный, неизвестный. Ты вычислил его, как вычисляют планету. И описал.

Какова дистанция между вашей же биографией Сталина, вышедшей ранее, и «Апокалипсисом от Кобы»?

— В той книге я этого странного персонажа еще не узнал до конца. Тогда я выполнял задачу историка. Что это такое? То, что было в сталинских лагерях: шаг вправо, шаг влево от документов карается расстрелом. Я жил в этой клетке из документов, рассказывая с их помощью об эпохе, где большинство правдивых документальных свидетельств было уничтожено. Их либо нет, либо есть такие, где «да» равно «нет», а черное — это белое. Например, правдивых документов об убийстве Кирова нет и быть не может. Но есть история о том, как зиновьевско-троцкистские заговорщики убили Кирова. Как во главе убийства Кирова стоял руководитель НКВД Ягода. Что касается Ягоды — это правда, но что он стоял во главе убийства — все ложь.

Поэтому многое осталось в той области, к которой истинный историк должен подходить с особой осторожностью, если не сказать с брезгливостью. Это слухи. Я прочел очень много дневников времен Сталина, и там их множество... Но слухи в России — вещь особая. О России начиная со времен, наверное, киевских князей можно повторять фразу мадам де Сталь: «В России все секрет, но ничего не тайна». Почему? Бедная Екатерина Великая никак не могла понять, почему то, что она приказывает держать в тайне, она моментально читает в перлюстрированных письмах западных дипломатов? Павел I дает своему другу князю Куракину опасные записки своей матери. По ним можно было заключить, что его отцом был отнюдь не Петр III. Павел дает читать эти записки на одну ночь в величайшем секрете. И уже вскоре слухи о секретных записках начинают бродить в высшем обществе! Пересказывают весьма подробно секретное содержание! Оказалось, Куракин посадил крепостных писцов, и те всю ночь переписывали записки Екатерины… И уверяю вас, если бы Куракин не переписал, все равно бы узнали.

Понимаете, это Россия. Тайны в ней стремительно становятся слухами, а слухи приобретают значение исторических источников. Я все хочу написать такую шутливо-серьезную книгу: «Слухи как важнейший исторический источник по истории России». И этот источник становится абсолютным во времена Сталина, где множество документов являются ложью государства. И, раскрывая эту фальсифицированную эпоху, писатель свободнее и оттого могущественнее историка.

Какими еще источниками вы пользовались?

— О характере Сталина я знал с детства. Мой отец писал инсценировки по романам любимого сталинского писателя, многократного лауреата Сталинских премий Петра Павленко. А Павленко рассказывал, что происходит, как раньше бы сказали, во дворце, а сейчас мы скажем — на убогой даче Сталина. Убогой, потому что по нынешним временам это жалкая халупа! Сегодня любой русский миллионер средней руки постыдился бы позвать туда гостей. А Сталин жил на этой даче, с мебелью, принадлежащей отнюдь не ему, но Коммунистической партии. Скромному Вождю там принадлежали только пара шинелей, мундир генералиссимуса, стоптанные сапоги и… вся страна! А дача — нет.

Сейчас я понимаю, что Павленко рассказывал те милые истории, которые можно и нужно было пускать в народ. Это были истории этакого Гаруна аль-Рашида — мудрого правителя, позволяющего своему народу иметь людские слабости, которые его веселят, и сам он не без легких, но приятных слабостей. Были и другие рассказы. Моя няня была кулачка, которая убежала из деревни, предварительно спалив свою избу вместе со всем, что там было. Моя мать ее взяла в няни. Но она, эта няня Маша, была оттуда, из этой голодной, уничтоженной деревни. И вы понимаете ее отношение к советской власти.

А ваше отношение?

— Я в тринадцать лет прочел собрание сочинений Сталина, где в его речах будущие враги народа были его добрыми сподвижниками, а потом один за другим превратились в величайших злодеев. Я не мог не понимать, что происходило… Понимали ли другие? Сталин был отцом особого человека, который жил в исчезнувшей сегодня стране под названием СССР. И в ней хомо советикус видел только то, что должен был видеть. Остался удивительный документ. Писатель Аркадий Гайдар пишет другу о своей болезни: ему захотелось все время говорить всем правду. Но он от этой опасной болезни быстро излечивается в больнице. Для меня, когда я писал эту книгу, страна была этакой Атлантидой, которую я попытался воскресить.

На протяжении четверти века история этой Атлантиды стала историей моего героя — Иосифа Сталина.

Ненависть к Сталину, казалось бы, должна быть априорной у новых поколений. Однако многие его называют любимым историческим персонажем. Вы разгадали для себя эту загадку?

— Вы знаете, у самого Сталина был любимый исторический персонаж — Иван Грозный, и у меня есть ощущение, что он чувствовал себя его инкарнацией. В самое страшное для себя время, в 1942 году, на полях пьесы Алексея Толстого об Иване Грозном он, видимо, машинально записывал для себя одно слово: «учитель», «учитель», «учитель». И когда Эйзенштейн посмел попытаться рассказать правду об Иоанне Мучителе, как называли Грозного современники, Сталин не просто уничтожил фильм Эйзенштейна — нет! Он понимал величие Эйзенштейна, понимал, что только этот режиссер сможет создать нужный образ. Он дает возможность Эйзенштейну кардинально исправить фильм, предупредив его о политической важности задачи! Намекать, чем кончится неудача, было не нужно, Эйзенштейн понимал это сам. Но в данном случае повезло — или не повезло — кому-то из них двоих. Эйзенштейн просто умер, убежав от задания в небытие, а Сталин не получил фильма про своего «учителя».

Кстати, исследовать загадку Ивана Грозного пытался Карамзин. Он еще не знал об Иосифе Виссарионовиче, но загадка была того же рода. Почему прозвище Мучитель, которым наградили Ивана Четвертого современники, было вскоре заменено на новое — Грозный? Вообще-то прозвище Грозный принадлежало его деду, Ивану Третьему. Почему оно слилось с Иваном Четвертым? И Карамзин писал, что время неумолимо. И со временем стоны его жертв умолкли, кости их истлели, бумаги о его злодеяниях пылились в архивах, и великое беспамятство стало окружать эпоху. Великое беспамятство о злодеяниях. Но для новых поколений зримыми оставались только памятники государственной силы и великих побед царя Ивана. И постепенно имя Мучитель заменяется людьми на очень уважаемое в Азии имя — Грозный. Но, пишет Карамзин, история памятливее людей. История помнит — Мучитель…

И сегодня тень ушедшего Вождя все чаще сливается с образом могущества гигантской страны, ее армии, оружия, силы ее государственности. Уходит правда о жизни людей сталинской Атлантиды, гибели в безмерных мучениях миллионов жителей страны, которую Вождь волок в индустриализацию через кровь и рабский труд ГУЛАГа.

Роман получился каким-то очень личным. Возможно, и не было еще ни книги, ни фильма, где Сталин был бы так физически близок читателю. Следуя за ним по страницам правдивой истории страны, ты ощущаешь буквально его запах, видишь усмешку…

— Очень важно для меня было в этой трудной, иногда страшной книге создать легкость строчки. Я не очень люблю, когда о простых вещах пишут сложно. Я люблю, когда о сложных вещах написано просто, когда проза легка и не уходит в хитроумную словесную игру.

А что становится для вас образцом, если говорить не о сугубо исторических работах, но о подобном соединении фикшн и нон-фикшн?

— Конечно, Александр Сергеевич. Это самая божественная проза в русской литературе. «Пиковая дама» — удивительное сочинение! И любая пушкинская строка. Какая музыка в абсолютной простоте: «Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова. Долгая зимняя ночь прошла незаметно, сели ужинать в пятом часу утра» — как хорошо!

И еще в этой книге я пытаюсь добиться самого важного для меня. Когда я издал биографию Сталина, дочь Федора Аллилуева, Аллилуева-Политковская, прочла, позвонила мне и сказала комплимент, который был для меня важнее всех статей, написанных тогда о книге: «Я его узнала».

А есть ли что-то в современной литературе, что вас привлекает?

— Когда началась перестройка, меня выпустили в США. У меня было поставлено пять пьес в Нью-Йорке на Офф-Бродвее, и я должен был прочесть в Принстоне лекцию о театре. Помню, я рассказал, как в период реформ Александра Второго появился термин «гласность» и были сняты запреты времен Николая Первого. И тогда начался русский Ренесcанс… Сдавленную пружину отпустили, она стремительно рванула вверх. В это время появились Достоевский, Толстой и множество великих русских писателей. Одновременно с ними работали великие публицисты — критики. Великая литература родила великую критику. И я тогда предрек подобное в новой России. Я ошибся. Есть хорошие писатели, но великого взлета не случилось. Почему? Те воспитывались на Библии, на классической античной литературе. Величайшие евангельские истины были частью их души. Мир великой античности вместе с древними языками преподавался в классической гимназии. Мы же были учениками советской школы, которая справедливо называется «средней», мы жили в стране пустого неба, где летали только самолеты…