От Витебска до Витебска

Дмитрий Смолев
25 июня 2012, 00:00

Выставка «Марк Шагал. Истоки творческого языка художника» в Третьяковской галерее ищет кладези вдохновения всемирно известного автора

Фото: Олег Сердечников
Фрагмент экспозиции с картиной «Обнаженная над Витебском» 1933 года из частного собрания

В искусстве Марка Шагала присутствует один парадокс, на который часто обращают внимание: его образы довольно загадочны, но их не назовешь непонятными. Посудите сами: если проанализировать буквально любую работу из огромного наследия мастера, там всегда найдется нечто не поддающееся дешифровке. Как ни странно, в этом смысле гораздо проще иметь дело с фантасмагориями, например, Иеронима Босха. При всей их будто бы спонтанной, подсознательной мистичности они вполне поддаются «переводу» на язык житейской мудрости. Босх оперировал символами и метафорами, которые были понятны большинству его современников — и сегодняшним исследователям требуется лишь докопаться до подзабытых значений. Задача трудная, но выполнимая. А в случае с Шагалом однозначных ответов на визуальные загадки нет, потому что загадки эти рождены исключительно в воображении автора. Так сказать, торжество субъективизма. Тем не менее едва ли у кого-то из зрителей по всей планете возникали и возникают сложности с восприятием шагаловских произведений. Почему-то они не кажутся эзотерическими.

Надо полагать, все дело в том, что художник никогда не пытался сочинять изобразительные ребусы. За внешними причудами у него всякий раз стояли вполне конкретные эмоции — в сущности, очень близкие любой непредвзятой аудитории. Сравнив работы Марка Шагала с опусами других великих модернистов — скажем, Пабло Пикассо или Сальвадора Дали, — приходишь к выводу, что у первого почти во всех случаях куда более ясный авторский посыл. Если спросить случайного зрителя, о чем говорит та или иная картина Шагала, тот с высокой вероятностью сразу же ответит: «о любви», «о грусти», «о мечтах», «о страданиях» и т. п. Степень соответствия этих формулировок истинному замыслу художника не столь уж и важна. Существеннее та убежденность, с которой каждый человек делает для себя выводы из шагаловской образности.

Самого автора, судя по его высказываниям разного времени, подобная зрительская реакция вполне устраивала. Разумеется, в свои творения он вкладывал много личного, иногда совершенно интимного, но при этом ни на кого не возлагал обязанности выявлять скрытые смыслы. Рождение встречной чужой эмоции представлялось ему достаточным творческим результатом, чтобы не желать большего. При такой позиции автора возникает резонный вопрос: а так ли уж необходима выставка, норовящая вскрыть «истоки творческого языка художника»? К чему алгебра, когда гармония налицо?

Однако не стоит формировать у себя предубеждение относительно нынешнего проекта Третьяковской галереи. Он, конечно, не может заменить полноценного знакомства с наследием Шагала, но масштабная персональная ретроспектива под названием «Здравствуй, Родина!» проходила здесь же, в Третьяковке, всего семь лет назад. По музейным меркам — буквально вчера, так что рассчитывать еще на один мегапроект было бы сейчас странно. С другой стороны, не отметить 125-летие мастера тоже грех — вот и образовался довольно камерный сюжет про «истоки». В нем, кстати, не так уж много материалов аналитического свойства. Со скальпелем в руках здесь никто не работал. Предъявлены образцы лишь некоторых, причем наиболее очевидных культурных слоев, оказавших на Марка Шагала то или иное влияние.

Лидирует, разумеется, еврейское народное искусство. Бронзовые меноры, ханукальные светильники, ритуальные кружки, детские свитки-мезузы, формы для пряников в виде рыбы и другие экспонаты из Российского этнографического музея и Музея истории евреев в России символизируют материальную среду, некогда характерную для местечек в черте оседлости. В качестве зрительского бонуса фигурирует даже инсталляция «Парикмахерская» со старинным овальным зеркалом, креслом с подголовником и набором брадобрейских аксессуаров. Предметы традиционного культа и патриархального быта к теме творческих истоков имеют, конечно же, непосредственное отношение, но сами по себе они мало что объясняют в феномене Шагала. Пусть даже Марк Захарович при любом удобном случае подчеркивал важность своего еврейства для самоощущения: «Не будь я евреем (в том самом смысле, который я вкладываю в это слово) — я бы не был художником или был бы совсем другим», — все-таки к одним только национальным корням его гений не сводится.

Фрагмент экспозиции с рисунком к «Мертвам душам» expert_808_075.jpg Фото: Олег Сердечников
Фрагмент экспозиции с рисунком к «Мертвам душам»
Фото: Олег Сердечников

Точно так же не определяются особенности шагаловской манеры и стилем русского лубка, образцы коего представлены в витрине. Ассоциации возникают легко, но прямые заимствования отсутствуют. Даже если бы устроители развили идею дальше и включили в экспозицию хоть православные иконы, хоть кубистские полотна, хоть ранние произведения сюрреалистов (влияние этих источников на Шагала не подлежит сомнению), сеанс искусствоведческой магии вряд ли бы состоялся. Слишком уж прихотливо и непредсказуемо протекал у художника процесс синтеза различных изобразительных схем. К тому же чрезмерный упор на «вивисекцию» лишил бы выставку тех зрителей, которым хочется просто, без затей, посмотреть на работы знаменитого мастера. В Третьяковке от такой аудитории отмахиваться не любят.

В итоге при всех концептуальных заявках и мысленных поползновениях экспозиция получилась довольно бесхитростной. Может, оно и к лучшему. В конце концов, встреча с шагаловскими подлинниками, многие из которых никогда прежде не экспонировались в России, — это достойное времяпровождение. Не факт, что «популярное источниковедение» добавило бы удовольствия. Базовым элементом выставки служит малоизвестная графика — юношеские зарисовки, гравированные иллюстрации 1920–1930-х годов к Библии, «Мертвым душам» и автобиографичной «Моей жизни» (впрочем, для тех, кто давно интересуется Шагалом, эти офорты не новость), а также раскрашенные коллажи позднего периода.

Живописи тоже немало — особенно занятны портреты из «семейного цикла», запечатлевшие мать художника, его жену Беллу, дочь Иду, юных кузенов из Лиозно и самого автора в неуместном фраке на фоне покосившейся избы. Обнаруживаются и выплески в трехмерность: из швейцарского фонда Пьера Джанадда в Москву прибыли две мраморные скульптуры для фонтана — «Птица» и «Рыба», а внучка художника Мерет Мейер одолжила на время выставки несколько фарфоровых предметов из «Свадебного сервиза», созданного Шагалом в честь замужества дочери. Наиболее дотошные зрители найдут в уголке раритеты особого свойства — юношеские блокноты с набросками и стихами (это вклад в экспозицию отечественных коллекционеров Иветты и Тамаза Манашеровых, которые выкупили эти блокноты у наследников французского поэта Блеза Сандрара). Словом, здесь есть на что посмотреть, хотя отсутствие какой бы то ни было хронологии может создать трудности для педантов. Утешимся привычной мыслью, что язык Марка Шагала далек от бухгалтерского.