Фестиваль с лишней хромосомой

Алла Шендерова
23 июля 2012, 00:00
Сцена из спектакля Саймона Макберни «Мастер и Маргарита»

Вопреки мировой тенденции опираться не на слово, а на жест, пластику и визуальный ряд, Авиньон в этом году вполне логоцентричен. Большинство топовых спектаклей создано по мотивам классической или современной прозы. Тон задал Саймон Макберни — фестиваль открылся его спектаклем по повести Джона Бергера «От А. к Х.». Место действия — то ли Пакистан, то ли Афганистан. Х. сидит в тюрьме, получая письма от своей возлюбленной А. За Х. — сам Макберни, чье глуховатое чтение прерывается музыкой, да и само по себе напоминает мелодекламацию. За А. — Жюльет Бинош, в чьем исполнении письма тоскующей женщины превратились в трагический плач Химены из корнелевского «Сида». В итоге — бешеные аплодисменты аудитории Папского дворца (главная площадка фестиваля) и некоторое разочарование иностранцев: никаких субтитров в спектакле нет. Тому, кто не владеет французским, остается оценить музыкальность и хороший вкус всего мероприятия.

Звучит странно, но, похоже, именно тонкий слух и излишнее почтение к чужой культуре подвели Макберни в «Мастере и Маргарите», еще одном его спектакле, показанном в Авиньоне. Знаток русской музыки и поэзии, «незнакомец с “Улицы крокодилов”» (так прозвали его у нас после одноименного спектакля, потрясшего Москву в начале 1990-х), прежде умевший пересказать любую прозу почти без слов, на этот раз подробно, боясь вымарать хоть пару страниц, иллюстрирует Булгакова. Эстетика уличного театра, воспринятая Макберни у Брехта, в данном случае напоминает эстетику любимовской Таганки середины 1970-х: булгаковские герои возникают из толпы потертых советских граждан и в ней же тонут. Преуспев в изображении пугливого людского стада, охотно приветствующего что Понтия Пилата (на актере галифе и белый китель), что Сталина (на стены Папского дворца проецируются кадры демонстраций и огромный портрет вождя), Макберни на сей раз довольно небрежен в работе с актерами. Текст от автора произносит человек в сером костюме и красно-белой бейсболке — позже ему достанется роль Коровьева. Один и тот же исполнитель может играть Воланда и Иешуа, но философского подтекста в этом нет. Как нет и тотальной театральности давнего любимовского «Мастера», где весь зал становился частью действия. Конечно, публика откликается смехом на вопрос Коровьева «Вы хорошо знаете Патриаршие пруды?», охает от восторга, когда видеопроекция превращает стены дворца в звездное небо и удивленно затихает, когда Макберни подменяет изображение советского стада зеркалом, отражающим лица зрителей. Но в паузах между визуальными трюками напряжение в зале заметно падает. «В эпоху обесцененных слов и чувств мы с помощью булгаковского текста хотели вызвать у зрителя сострадание», — говорит Саймон Макберни, чья лондонская труппа называется Complicite, то есть «Соучастие». И хотя в финале его спектакля актеры даже останавливают действие, рассказывая зрителям о горькой жизни автора «Мастера», так и не увидевшего свой роман в печати, зал отзывается на это мертвой тишиной. Трудно понять, что за ней: сострадание или вежливость. Словом, Саймон Макберни, решив просветить европейцев, честно пересказывает прозу Булгакова, а та отвечает ему воландовским коварством.

Прогулки с Зебальдом

Англичанка Кэти Митчелл, работающая с театром города Кельна, признается, что сильно сократила роман Винфрида Зебальда «Кольца Сатурна». Примечательно, что интеллектуальный бестселлер Зебальда, чьи европейские тиражи не уступают тиражам Дарьи Донцовой, так и не переведен на русский — чтение такого рода считается у нас уделом высоколобых, а в Европе входит в «рацион» среднестатистического человека.

Пожилой писатель — горбоносый профиль старика на экране напоминает кого-то из немецких философов — попадает в больницу в Саффолке, куда давно перебрался из Германии. Обшарпанная стена на сцене отодвигается, открывая окно в белую больничную палату. Над ней — три экрана. На авансцене — микрофоны и столы с какими-то предметами, заготовленными словно для детской игры.

Пациент безмолвно лежит в постели, актеры озвучивают его мысли, экраны отражают то, что проходит перед его внутренним взором. Потом, после операции, он действительно пойдет на прогулку, но изображение, сопровождаемое «стекающими» звуками пианино, всегда будет идти вразрез с текстом. Рассказ о встрече с садовником, бывшим летчиком Второй мировой, сопровождают кадры с ребенком, бегущим к морю: видимо, беседуя, писатель вспоминает себя до войны. Озвучивая это изображение, актрисы на авансцене плещут руками в бочке с водой, а потом машут тряпкой — над ребенком шумно кружат птицы. Забавно, что шаги и шорох в лесу заменяет стук вилки по тарелке, под аккомпанемент которого писатель думает о живущем неподалеку бывшем охраннике из лагеря Берген-Бельзен. В чайном домике он перелистывает книгу о Сараеве в начале XX века — и вспоминает недавнюю войну. А придя на старую насосную станцию, рассуждает о проходившем через Саффолк античном римском пути. В последней сцене, видя у своей постели горбоносую красотку-сиделку, вдруг мысленно обращается к сыну: «Скажи, мой мальчик, куда я иду?..»

Не прочтя роман, можно только догадываться, что Винфрид Зебальд писал о кругах человеческой судьбы — о том, как все в жизни повторяется, только на разных витках бытия. Спектакль же Кети Митчелл — иллюстрация того, какое чудо представляет собой наше сознание, позволяющее одновременно вести старческую беседу, шлепать детскими ногами по лужам, смотреть на родной город, лежащий в руинах, — и тут же видеть его невредимым. Чтобы воссоздать работу этого механизма, устроенного внутри нас, театру понадобилась целая труппа, хитрые приспособления для озвучки и три экрана с разными изображениями. В финале никто не говорит о смерти героя, но экраны гаснут, звуки замирают, серая стена отъезжает, открывая совершенно пустую палату. По полу летают сухие листья.

Сцена из спектакля Жерома Беля «Disabled Theatre» expert_812_079.jpg
Сцена из спектакля Жерома Беля «Disabled Theatre»

Марсианам на заметку

Для швейцарца Кристофа Марталера литературная основа лишь только повод сочинить собственную театральную вселенную, по законам которой начинает существовать все вокруг. Зрители сами поневоле превращаются в персонажей, а любой пейзаж — в декорации. Кто видел два года назад в Авиньоне его «Папперлапапп», тот помнит, как гениально сыграли в этой сатире на современное псевдохристианское общество величественные стены Папского дворца. Новый хит Марталера, спектакль «My Fair Lady», поставленный в Театре Базеля, имеет очень далекое отношение к мюзиклу Фредерика Лоу. Зато эта «лингвистическая лаборатория» (так режиссер определяет жанр) имеет отношение ко всем нам — так ядовито и точно высмеивать людские нелепости умеет только Марталер. Три профессора Хиггинса учат трех разновозрастных Элиз правильно говорить по-английски. Самая смешная, с каркающим голосом, все время срывает урок, пытаясь найти смысл в хрестоматийных фразах из учебника (вот так и сам Марталер вскрывает бессмыслицу многих ритуалов современного общества). Пьяный Хиггинс твердит «Rain in Spain goes mainly in the plane». Элиза напяливает желтую пилотку, превращается в стюардессу и раздает подносы с ланчем. Второй Хиггинс ввозит старушку Элизу на кресле, а после, забыв про этикет, дерется с ней за содержимое подноса. Как всегда у Марталера, пародия разрастается до каких-то вселенских масштабов. И если представить, что ученые найдут-таки в космосе братьев по разуму, стоит показать им один из спектаклей Марталера — пусть уж знают, с какими странными существами вступают в контакт.

Пациент держит паузу

При всем при том главным открытием первой половины фестиваля (программа еще в разгаре) стали не хиты признанных мэтров, а короткое шоу под названием «Disabled Theatre» («Инвалидный театр»), поставленное французом Жеромом Белем в театре Hora. Этот театр не первый год существует в Цюрихе, в его послужном списке — пьесы Шекспира и сюжеты Феллини. С театром сотрудничали балетные мэтры вроде Седрика Андрие из труппы Мерса Каннингема. Есть только одна особенность: труппу Hora составляют люди с ограниченными возможностями.

«У меня на одну хромосому больше, чем у почтенной публики», — говорит худой юноша в рваных джинсах. «У меня синдром Дауна, и я очень об этом сожалею», — признается рыжая непоседа Юлия. Сначала они выходят по одному и просто смотрят в зал, потом представляются, потом называют свои болезни, а потом танцуют. Фокус в том, что в шоу Жерома Беля ограниченные возможности инвалидов превращаются в безграничные: так долго и без единого слова держать внимание зала, так фантастически двигаться и настолько оставаться самим собой не может ни один прославленный артист. «Моя сестра плакала и сказала, что мы как зверюшки в цирке», — признается актер по имени Роберт. Эй, Роберт, передайте ей, что она не права. После вашего спектакля ясно, что это вы полноценные, а у нас на одну хромосому меньше. Хотя, в сущности, все мы, здесь собравшиеся, такие вот «дауны» — люди с хромосомой искусства. Сидели бы себе дома, ехали бы к морю — нет, тащимся в душный Авиньон. И часами стоим на жаре за билетами: ведь впереди еще спектакли Ромео Кастелуччи, Жозефа Наджа, Корнеля Мундруцо. Говорят, они тоже опрокидывают все привычные представления о том, что такое полноценный человек и его место в обществе.

Авиньон, Франция