Третья арабская волна

30 июля 2012, 00:00

В «арабскую весну» во власть пришли политические силы, опирающиеся на ценности ислама. Вопреки алармистским прогнозам этот процесс может оказаться попыткой исламизации модерна и одновременно способом модернизации ислама

Фото: East News

Оценки промежуточных итогов ближневосточных революционных процессов сильно разнятся. Одни видят в них исполнение мечты поколений, торжестве высшей справедливости и установлении исламско-демократической власти. Другие же делают панические прогнозы, предрекая региональную и — в перспективе — глобальную катастрофу: Афганистан от Магриба до Китая и возврат в средневековье.

Обе крайние оценки представляются поспешными и предвзятыми. В действительности нельзя говорить об «исламизме» или «политическом исламе», как о едином идеологическом и политическом явлении. Понятие «исламизм» сегодня — политологическая химера, за которой скрываются истинные качества весьма разных исламских течений, чьи последователи встали во главе той или иной страны. Необходимо понимать, что в «арабскую весну» к власти приходят именно те силы, которые доминировали в оппозиции, но не в подполье. И произошло это только там, где власть оказалась действительно недееспособной (в странах Залива, например, «весна» была заморожена на самых ранних этапах). При этом поднявшиеся исламисты сильно отличаются друг от друга как идеологически, так и по степени организации.

Новый старый ислам

Популярно представление о том, что приход к власти исламистов обязательно означает шаг назад в развитии, «политический ислам» трактуется как идеологический и мировоззренческий вызов модерну, своего рода неотрадиционализм или «контрмодерн». В действительности политический ислам сам по себе неоднороден. Те, кто сегодня встал у руля в Тунисе и Египте, представляют как раз модернистское крыло политического ислама, восходящего к идеям мусульманских реформаторов XIX — начала XX века: Джемаля ад-Дина аль-Афгани, Мухаммада Абдо, Рашида Риды. Да, это консервативная тенденция, противостоящая религиозному либерализму отцов-основателей, но по сути она исходит из тех же оснований. Главная идея — освоение мусульманами достижений современного индустриального общества не только технологических, но и институциональных и постановка их на службу своим целям и ценностям. Исламизация модерна как альтернатива и одновременно способ модернизации ислама.

Этот подход лежит в основе широкого комплекса идей, главным пропонентом которого являются «Братья-мусульмане» (по-арабски «Аль-Ихван аль-муслимун», отсюда встречающееся наименование этой идеологии — ихванизм). Ихванизм как политическая идеология базируется на определенной религиозной доктрине догматического и правового центризма и умеренности, которая предполагает восприятие мусульманской уммы не столько как общины истинно верующих, сколько как универсального исторического субъекта, объединяющего всех мусульман независимо от их внутренних религиозных разногласий, своего рода общемусульманской нации или некоего сверхнационального единства. Это общеисламское единство имеет безусловный приоритет над религиозно-догматическими разногласиями, а его следствием является воздержание от крайних позиций и крайних действий как во внутриконфессиональных, так и в межконфессиональных отношениях. Такая умеренность обуславливает и значительную терпимость к немусульманам. Из понимания этого факта исходят, кстати сказать, и традиционалистские круги Коптской ортодоксальной церкви, имеющие устойчивые, хотя и не особо афишируемые связи с «Братьями».

Эти молодые богословы могут возглавить новые политические течения на Ближнем Востоке expert_813_012.jpg Фото: Abbas / Magnum Photos / Agency.Photographer.Ru
Эти молодые богословы могут возглавить новые политические течения на Ближнем Востоке
Фото: Abbas / Magnum Photos / Agency.Photographer.Ru

Ихванизм следует отличать, например, от ваххабизма — движения, созданного в XVIII веке Мухаммадом ибн Абд аль-Ваххабом, боровшимся именно за догматическую чистоту суннитского правоверия, как он его понимал. Сегодня его крайние последователи доходят не только до объявления вне ислама шиитов (все же шиитская догматика довольно сильно отличается от суннитской, и шиито-суннитская полемика во все века была весьма острой), но и мусульман-суннитов, не разделяющих ваххабитской концепции единобожия. Собственно говоря, когда малийские ваххабиты громят на периферии «арабской весны» гробницы местных святых-марабутов, которые были не только суфиями, но и авторитетными учителями одной из традиционных суннитских школ права, они делают это именно из религиозных побуждений, полагая почитание святых формой идолопоклонства и «придания Богу сотоварищей».

Таким образом, нельзя говорить об исламизме как о единой идеологии, которая повлечет за собой какие-то однородные последствия. Как и собственно о создании некоего суннитского исламского блока. При всех разговорах о панисламизме «Братья-мусульмане» и родственные им политические силы все же гораздо в большей степени являются частью национального политического ландшафта тех стран, где они действуют. «Хамас» в Газе, собственно «Братья-мусульмане» в Египте, «Ан-Нахда» в Тунисе в гораздо большей степени являются палестинскими, египетскими, тунисскими и проч. патриотами и националистами, нежели сторонниками безотлагательного установления нового Халифата. По этой причине создание каких-либо эффективных союзов такого рода окажется крайне затруднительным. Однако карта эта, безусловно, будет разыгрываться, разговоры о возможности появления подобных союзов — вестись, спекуляции вокруг этого — нарастать.

Многополярный Ближний Восток

Считается, что после краха крупнейших светских режимов типа Египта и Ливии монархии Залива — носители консервативной исламской идеологии — серьезно усилили свои позиции и расширяют сферы влияния за счет прежде секулярных государств. Такая аналитическая модель представляется неоправданным упрощением.

С одной стороны, везде, где были потрясения, произошла интеграция «исламистов» в существующую власть. Однако о крахе светского режима как такового можно говорить только применительно к Ливии, и то с определенными оговорками. Как известно, успехи антикаддафиевской оппозиции во многом были обусловлены переходом на ее сторону многих членов прежней элиты со всем их административным ресурсом. В таких же странах, как Тунис, Египет и даже Йемен, смены режима в принципе не случилось. Скорее там произошел политический ребрендинг — режимы были сохранены за счет принесения в жертву знаковых фигур первого плана. Даже победивший в Египте Мухаммед Мурси пришел к власти фактически без полномочий — полномочия остались у Военного совета.

Юсуф Кардави (слева) и аятолла Хомейни олицетворяют политический ислам на Ближнем Востоке expert_813_013.jpg Фото: Legion-Media
Юсуф Кардави (слева) и аятолла Хомейни олицетворяют политический ислам на Ближнем Востоке
Фото: Legion-Media

Говорить о том, что по итогам политической исламизации региона нефтяные монархии получили преимущественное влияние, также не приходится. Основными силами в регионе будут не только Саудовская Аравия и страны Залива (между коими есть весьма серьезные разногласия), но и Турция с Ираном. На западе арабского мира в эту когорту войдут Марокко и, возможно, Алжир, которые будут планомерно вовлекаться в разрешение крайне проблемной ситуации в Африке южнее Сахары и в зоне Сахеля.

Вероятно, что эти центры силы станут новыми точками сборки ближневосточного пространства, которые будут оказывать соответствующее идеологическое влияние на исламском поле. При этом саудовский ваххабизм, о котором сейчас столько говорят, будет неизбежно либерализовываться под влиянием реформ, медленно, но неуклонно проводящихся правящей в стране династией. В этой связи неизбежным окажется усиление конфликта между режимом королевства и салафитским радикализмом. Его, вероятно, будут постепенно вытеснять в зону гражданских конфликтов.

Вместе с тем другие страны Залива, в частности Катар и в какой-то степени Кувейт, попытаются играть свою игру, в том числе и против саудитов. В религиозном плане они будут ставить на более умеренный ихванизм и постараются сделать «Братьев-мусульман» и им подобных своими клиентами. Сами ихванисты, имевшие хорошие, хотя и противоречивые отношения одновременно с Саудовской Аравией, Заливом и Ираном, оказываются в этой ситуации заложниками противостояния между этими тремя силами.

Наличие подобных «полюсов притяжения» может в итоге расколоть умеренные партии ихванистского толка, выделить их наиболее радикальные элементы в самостоятельные не только в политическом, но и, возможно, в религиозном отношении организации. Кроме того, остаются внесистемные радикалы, которые также вольются в эту общую картину. В целом складывается впечатление, что если в XX веке радикализм сдерживался светскими авторитарными режимами, то в XXI веке сдерживающей силой будут умеренные исламисты и постисламисты. Ключевой вопрос состоит в том, справятся ли эти умеренные силы с внесистемной радикализацией без внешней поддержки и входит ли это в планы глобальных игроков, действующих в регионе.