Вся власть Советам

Александр Механик
обозреватель журнала «Эксперт»
27 августа 2012, 00:00

Крупнейший философ и политолог ХХ века видит будущее демократии в Советах, которые создают сами граждане в период революционного подъема — и которые уничтожаются или выхолащиваются новой элитой

Арендт Ханна. О революции

Казалось бы, что нового для русского человека, мало-мальски интересующегося историей и философией, можно сказать о революции? Но Ханна Арендт нашла совершенно неожиданный ракурс рассмотрения этой до сих пор живой для России темы. И хотя написана книга была в 60-е годы XX века, она не потеряла актуальности. Ведь за это время и Россия, и весь мир пережили целую полосу разнообразных революций.

Арендт напоминает, что слово «революция» было заимствовано из астрономии и означало постоянное, подчиненное закону вращательное движение звезд, неподвластное человеку и поэтому неодолимое. Творцы первых революций не претендовали на совершение революции в современном смысле этого слова, они считали, что возвращают общество в некое идеальное состояние, в котором оно пребывало, пока узурпаторы — аристократия, чиновники и королевская власть — его не исказили. Первые революционеры не претендовали и на новизну совершаемого и осознавали ее только задним числом. В результате участникам казалось, что не они ведут революцию за собой, а она, как ураган, сносит все на своем пути, одновременно разрушая и созидая неожидаемое. Именно этот неожиданный эффект и придал слову его современное значение. В результате, как замечает Арендт, из революционной мысли XIX века исчезла свобода, а главным ее политическим аспектом стала необходимость, чему в значительной мере способствовал Гегель. С одной стороны, революционеры стали воспринимать себя как орудие необходимости, исторического рока, что, как им казалось, снимает с них ответственность за происходящее. С другой — они копировали все свои действия с событий предыдущей эпохи, рассматривая их как знаки исторической необходимости.

Отталкиваясь от замечания маркиза Кондорсе «слово “революционный” не может быть применено к революциям, целью которых не является свобода», Арендт делает вывод, что «главным в современных революциях является соединение свободы с опытом чего-то нового. А поскольку в сознании свободного мира свободу принято ставить выше справедливости, то именно свобода, идея которой сама порождена революцией, может служить тем критерием, с помощью которого можно пытаться отделить подлинные, реальные революции от неподлинных и нереальных».

При этом автор подчеркивает, что освобождение и свобода не одно и то же.  И большая часть революций заканчивалась освобождением от груза прошлого, но приводила не к свободе, а к тирании. Единственной революцией, по мнению Арендт, приведшей именно к свободе, оказалась американская. Америка была обществом без нищеты и бедности в формах, характерных для Европы, где центром революции стал социальный вопрос, а не свобода. «Бедность — это состояние острой нужды и крайней нищеты… бедность унизительна, потому что подчиняет человека абсолютному диктату необходимости», — пишет автор. В результате господствующей в Европе и среди революционного актива бедности «революция [и французская, и российская] изменила свое направление: свобода более не являлась ее целью, целью стало счастье народа». Бедных не интересовало политическое устройство общества, его конституционные основы, их интересовала возможность достижения изобилия. Вот почему, как говорил один из вождей якобинцев Сен-Жюст, после падения Жиронды уже не свобода, а счастье многих стало «новой идеей в Европе». И оказалось, что жалость к беднякам может быть основой жестокости. Арендт напоминает слова из обращения одной из фракций Парижской коммуны к Конвенту: «Из жалости, из любви к человечеству будьте бесчеловечны!» Но, отказавшись от главенства свободы в пользу освобождения человека от страданий, революция открыла дорогу несчастьям и нищете.

Проблема же, «с которой столкнулась американская революция, была не социальной, но политической: она затрагивала не устройство общества, а форму правления». Вот почему эта революция своим итогом имела конституцию, а не террор и диктатуру. И именно поэтому она завершилась вместе с принятием конституции, а французская продолжалась почти век. «Американская революция в действительности провозглашала не более как необходимость правового государства для всего человечества, французская же версия провозглашала существование прав по своей природе дополитических». Не случайно на американскую революцию основное влияние оказал Монтескье — певец конституционных прав, в то время как на французскую — Руссо, певец прав естественных. И очень важно, что американская конституция выросла из осознания еще основателями американских колоний необходимости совместной выработки неких правил общежития. Правила эти послужили основанием для последующих конституций штатов, в дальнейшем ставших основой американской конституции, важнейшей составляющей которой естественным образом выступил федерализм.

Арендт не останавливается там, где останавливается большинство политологов, — на факте конституционного закрепления результатов революции. Она задается вопросом: а что же было в промежуток времени от переворота до его конституирования? И находит, что все революции опирались в это время на самодеятельные институты, создаваемые революционными массами. Институты, в наше время получившие известность как Советы и обеспечивавшие каждому тот опыт публичной свободы, который древние греки называли счастьем. При этом государство естественным образом превращалось в федерацию общин-республик, что особенно важно для Арендт, в каждой из которых возможна непосредственная демократия. Но все революции прошли мимо этого опыта. И обрекли себя либо на авторитаризм, либо на олигархическую демократию. В том числе и те, которые прикрывались Советами, как ширмой.

Арендт Ханна. О революции. — М.: Издательство «Европа», 2011. — 464 с. Тираж 1000 экз.