«Просто — жить тяжело»

24 сентября 2012, 00:00

Тем, кому во время распада Советского Союза было по семь лет, пришлось пережить тяжкие испытания, но они выстояли, считает режиссер документального сериала «Рожденные в СССР»

Сергей Мирошниченко

Недавно федеральные телеканалы сделали доброе дело: напомнили прежние и показали новую серию большого проекта документального кино под общим названием «Рожденные в СССР». Серии, выходящие раз в семь лет, рассказывают о жизни двух десятков постоянных героев — семилеток 1990 года, выбранных в разных концах огромной страны*. Режиссер этого проекта Сергей Мирошниченко побывал гостем Александра Привалова в передаче «Угол зрения» на канале «Эксперт-ТВ». Мы публикуем фрагменты состоявшейся беседы.

Ваш фильм обсуждали — например, в нашей редакции — больше и горячее, чем любой чемпионат мира по футболу. Я был из тех несчастных, кто пропустил показ по ТВ. Наслушавшись коллег, я тоже захотел посмотреть фильм, но его негде купить — его можно только нагло скачать, что я с великим стыдом и сделал, уж извините, Бога ради. Почему так? Почему нет вашего фильма нигде?

— По-настоящему и премьера-то была в первый раз. Когда мы сделали в 1990 году «Семилетних», шла перестройка, и так как дети говорили довольно откровенно о перестройке, о Горбачеве, то фильм показали по ТВ то ли в два, то ли в три часа ночи. И всё, и больше никогда. Видели его, я думаю, единицы — я и сам узнал только потом, так это было неожиданно сделано. Это было очень по-советски: мы и выполнили свои обязательства, показали фильм, совместный с британцами, — и никто его не увидел. Да там еще и вырезали тогда куски: все, что дети говорили о Михаиле Сергеевиче, о перестройке, было окромсано.

Цензуровали только наши — или британцы тоже придирались?

— С британцами была смешная очень история — им в то время тоже Горбачев был очень близок…

Ну да, горбимания.

— Да. Я же ведь ничего не придумывал: что дети говорили, то я и делал. У меня не было желания что-то сделать против Михаила Сергеевича, я к нему достаточно лоялен. И вот, когда я — там, в Британии, — монтировал картину, вдруг останавливается монтаж. Я в первый раз увидел, что такое глухая пауза: все от меня отвернулись — тишина. Потом меня вызвали на самый верх и спрашивают: вы что, против Горбачева? Я говорю: да нет, почему я против… Вы что, за Ельцина? Я говорю: вы знаете, я не за Горбачева и не за Ельцина; мы передаем то, что на кухнях говорят люди, а дети за ними повторяют. Я говорю: я тогда уезжаю — выхожу из проекта. Ну, у меня была очень хороший продюсер, Клэр Льюис, она отстояла мою позицию. Но дня три была жесткая борьба. Видимо, там перезванивались, созванивались… Да и сейчас уже, с двадцативосьмилетними. Там часть молодых людей говорят достаточно жестко о государстве, о жизни — так их тоже подчистили. Я был в шоке, честно говоря.

У нас? На канале «Россия»?

— Нет. В Британии. Там ведь цензура тоже существует, только она через адвокатов. Если адвокат считает, что могут быть судебные тяжбы… вот и все. Но я привык отстаивать свои взгляды. Я вообще не жалуюсь. Когда я слышу жалобы на цензуру у нас в стране, я всегда думаю, что наши режиссеры отвыкли бороться за свои картины.

Когда же они успели? Совсем ведь недавно еще как боролись.

— Да, совсем недавно были такие, как Климов, там, или Тарковский, или тот же Подниекс, которые боролись за свои картины. Что-то отдавали, конечно. У Никиты Сергеевича было на «Родне» 147, по-моему, поправок, он боролся и оставил каких-то семь или девять. Но потом режиссеры перестали отстаивать свою позицию. Они соглашаются мгновенно, а потом пишут в интернете, как их изнасиловали многократно…

...Я на этот проект попал, можно сказать, случайно. Англичане его снимают давно: их детям уже по 56 лет. И приехал Майкл Аптед отбирать режиссера для такого же проекта здесь. Среди кандидатов были очень талантливые люди: был Роднянский, например, он тогда был режиссером, и высококлассным режиссером, был Манский Виталий… Выбрали меня — говорят, сыграло роль, что у меня двое детей. И я тогда не очень понимал значение этого проекта, честно вам могу сказать. Я просто хотел сделать крепкую картину с западным продюсером и показать, какой я, в общем, крепкий режиссер. Но потом я оценил идею проекта: дайте мне ребенка до семи лет, и я скажу, каким он будет человеком. Я внимательно исследовал все то, что снимал Майкл Аптед «впереди» меня, и понял, что проект имеет значение не столько кинематографическое, сколько социологическое, наверное. Исследование жизни человека.

Дети у вас все безумно интересные. Как вы их отбирали?

— Мы сначала выбирали места: взяли Среднюю Азию, Сибирь, Урал, там, Кавказ и страны Балтии. И Питер, Москва. Отсмотрели огромное количество детей. Приходили в детские садики, снимали детей на фото. У нас набралась тысяча человек, мы как-то отобрали из них сто. И вот, помню, лежит на полу такая куча фотографий, и мы ползаем по ней и спорим за каждого ребенка. Но в итоге были выбраны все социальные группы — плюс еще непохожесть.

У вас там даже близнецы разные.

— Стас и Денис, братья из Петербурга, тех я выбрал так: там драка была в детском садике, я начал разнимать, взял одного ребенка, второго и понял, что они одинаковые. Я подумал: замечательные такие хулиганы питерские, я их возьму. А из Свердловска Леня и Жанна, брат с сестрой, были непохожи, и по характеру потом они оказались разные — и я решил взять их как вторую пару. Я не знал, что они уедут в Израиль. Стал снимать, потом мне папа говорит: Сергей, я хочу тебя огорчить, мы уедем скоро. Я говорю: ну, что делать, давайте тогда доснимем, как вы уезжаете, куда пойдете в Москве. Он говорит: ты знаешь, я хочу им мавзолей показать… И они уехали.

Там на вопрос, чего ты больше всего хочешь, эта бедная девочка говорит: остаться…

— Остаться. Ну, бабушка ее там оставалась… Потом все уехали, конечно, и бабушки, и дедушки.

Вашу первую серию, «Семилетних», сейчас страшно смотреть. Страна накануне катастрофы, уже в катастрофе — и никто этого не видит, все живут себе со дня на день. Как страна выжила?

— Но она же не выжила. СССР распался. Как люди выжили.

Да — как люди выжили? Как не сорвалось в пропасть все это?

— Я разговаривал с социологами, они как всегда все с цифрами, и они мне сказали: вы знаете, что из ваших детей около 20 процентов умереть вообще должны были? Вот, по статистике.

А вы потеряли ровно одного мальчика?

— Но не потому, что он умер. Потерял из виду. Я бы его с удовольствием сейчас вернул в картину, но мы снимали его в таком месте, где мама боялась, что откуда-то мы из органов, дала все неправильные телефоны, адреса… Мы не смогли его потом найти. А так — все целы. Значит, мы выбирали, может быть, жизнестойких ребят.

Вот, слово «стойкость» — оно просто прет из ваших серий.

Да, но, видите, я вообще отношусь к этому поколению с огромным уважением. Во-первых, они перенесли очень серьезный такой удар — это крах общества социальной справедливости. Этого и многие взрослые не перенесли. И второе — это, конечно, технический прогресс. Резкий скачок.

Вы хотите сказать, что это такое же сильное потрясение?

— Конечно. Конечно. Ну что вы… мы еще пятнадцать лет назад и вообразить не могли. Мобильные телефоны, возможность открытого мира, интернет, свобода — интернет-свобода. Все-таки это огромное испытание. Я думаю, что для следующих поколений это будет чуть легче. А тут возможности, с которыми человек должен справиться. И, честно если говорить, то вот я бы, наверное, не перенес.

Вы перенесли все это одновременно с ними.

— Ну, я уже на ногах стоял, но вот как они, в таком возрасте… Вы знаете, им многим очень тяжело.

Ох, ни у одного из ваших персонажей легкой жизни не оказалось. Во второй серии, четырнадцатилетние, они уже почти все в бою…

— Да, в бою. И вообще человек борется всю жизнь. Я благодаря им начал замечать, как тяжело жить. Просто — жить тяжело.

И почти все ведь выстояли.

— Выстояли. И вы знаете, я думаю, что мы вообще достаточно крепкие люди. Я думаю, что если бы на ком-нибудь другом так отоспались, как на нас, многие бы просто не выдержали.

А вам не кажется, что, может быть, следующее за тем поколением, которое вы рассматриваете, уже не такое прочное?

— Не знаю. Не знаю. Я вам хочу сказать, я же преподаю во ВГИКе, да и эту картину делали молодые люди. У меня композитору 28, Илья Демуцкий — замечательный питерский композитор; звукооператору — 28, монтажерам — 25, 22… Они вопросы сами к себе готовили, они музыку писали соответственно своему поколению. Я уже подготавливаю себе смену, ведь наших героев же надо снимать до 70 лет.

У вас действительно нет любимых персонажей? Вы действительно ко всем относитесь ровно?

— Нет, нет, абсолютно.

Я понимаю, что вы так должны говорить им. А для себя-то?

— Нет-нет-нет. Честно, честно, нет. Потому что в каждом из них есть то, что мне близко очень. И эта часть мне очень важна. Даже если человек находится сейчас в состоянии падения, я тоже переживал какие-то падения в жизни, и поэтому в этот момент я ему сочувствую еще больше. Я же не могу показать человека широко, я беру только тот сектор этого человека, который мне понятен и который, я думаю, должен быть интересен зрителю. Вообще, фильм — ведь это же такая мозаика; у картины сложное построение, очень сложное.

Я думаю, нам просто повезло. Наш проект очень отличается от подобных проектов. Благодаря героям, потому что они соавторы мои — я их убедил быть соавторами.

У вас нет ощущения, что к нынешней серии какие-то персонажи стали отходить на второй план? Близнецов, бывших хулиганов, стало меньше, меньше литовской дочки сумасшедшей матери. Это временно?

— Вы знаете, в каждой серии бывают лидеры. Лидером бывает тот, у кого в этот момент испытания сложнее. И он для нас становится лидером, потому что мы же соучаствуем с ним. И вот, допустим, первые две серии Алена, которая жила в Грузии, она была неинтересна совсем, а в третьей серии, когда с ребенком несчастье случилось, она стала лидером. Остальные в этот момент уходят на второй план.

Вы общаетесь с вашими персонажами в семилетия между съемками? Ведь с точки зрения чистоты эксперимента не следовало бы.

— Сам я не общаюсь, общаются мои дочери. И я знаю, например, что Ладо, мой герой, который в очень тяжелом состоянии в Люксембурге, он все-таки возвращается теперь в Грузию. Я знаю и другое — знаю, что они следят за мной. И когда я приезжал к ним брать интервью, они были готовы к этому интервью гораздо лучше меня. Они знали, что я говорил до этого, какие фильмы снимал, они все отсматривали. И мне приходилось нелегко.         

Полную версию интервью см. //expert.ru/2012/09/18/ugol-zreniya/