Акт о справедливости

Максим Соколов
17 декабря 2012, 00:00

Все доводы pro и contra акта Конгресса США «Справедливость для Сергея Магнитского» были высказаны уже давно — процедура лоббирования и прохождения акта была достаточно длительной. Спор и тогда, и тем более сейчас давно уже идет не о конкретном казусе — смерти подследственного С. Л. Магнитского, консультировавшего структуры У. Браудера, — ибо касательно самого казуса разногласий не возникало. Смерть подследственного в тюрьме, когда есть достаточно оснований предполагать, что она была связана с отказом в должной медицинской помощи, не может иметь оправдания, кем бы подследственный ни был — хоть праведником, хоть черным злодеем. Права подследственного есть права подследственного.

Вопрос был в том, всякая ли реакция на такой прискорбный, чтобы не сказать возмутительный случай является корректной и оправданной или не всякая. Санкции, предложенные властями США, предполагают преследование по весьма неопределенному признаку. Их объектом станут российские граждане, «ответственные за нарушения прав человека, совершенные против тех, кто продвигает свободу слова, религии, собраний, правосудия и демократические выборы, а также лица, способствовавшие их деятельности». Это, в особенности последняя часть — «лица, способствовавшие», — открывает возможности для крайне расширительного толкования, причем дело усугубляется тем, что списки формируются во внесудебном порядке и могут быть тайными. Наконец, в известном противоречии с тезисом об универсальности прав человека (если они не универсальны, то какое вообще дело американскому правительству до реальных, а равно и кажущихся неисправностей в других странах?) он ограничивает свое действие только российскими гражданами. Те, кто продвигает свободу слова, религии, собраний, правосудия и демократические выборы в Саудовской Аравии или в Китае, покровительством американского закона в такой мере не пользуются. Более всего это напоминает практику военного времени, когда по понятным причинам никакой универсальности не наблюдается — ино дело союзник, ино дело нейтрал, ино дело неприятель. Равно как и процедура принятия решений в военное время весьма упрощена и в ряде случаев окружена тайной.

Если считать, что часовой свободы не ошибается, а если порой и ошибается, то лес рубят, щепки летят, да и вообще США воюют с тиранией, и мы воюем с тиранией, у нас боевое братство, тогда, конечно, претензии к юридической упрощенности неуместны — а ля гер ком а ля гер. Если исходить из того, что правовая простота бывает сильно удобопревратна и притом непредсказуемо удобопревратна, да и вообще я останусь при своей уверенности, что этот ваш далекий хозяин, требующий добра от других, но сам никакого добра не делающий, налагающий обязанности, но не проявляющий любви, никогда не показывавшийся вам на глаза, а живущий где-то за границей incognito, — он есть странный гарант российской свободы, — тогда энтузиазма будет значительно меньше. Это вопрос веры, и каждый останется при своем мнении.

Если же говорить о внутреннем аспекте этой коллизии, то общая и постоянная беда оппозиции (не только российской) — отсутствие символа борьбы. В данном случае — персонального символа. Можно по-разному относиться к таким узникам и исповедникам, как Грамши, Димитров, Сахаров, Солженицын, но то были действительно мужи судьбы, чье имя было способно воодушевить хоть сколько-нибудь значимую часть общества. Образ налогового консультанта Магнитского, при всей прискорбности его судьбы, или Толоконниковой с Алехиной — другой вариант — на то никак не способны. Ни по своим личным качествам, ни по качествам окружения, говорящего от их имени.

Возможен, конечно, вариант с символом, личные качества которого не имеют значения. Таков был капитан А. Дрейфус, дело которого поставило Францию на грань гражданской войны и послужило толчком к самым серьезным общественным переменам. При этом единственным человеком во Франции, который так ничего и не понял в деле Дрейфуса, был сам Дрейфус — и почему же на такую роль в принципе не годится образ Магнитского?

Аналогия была бы уместной: безвинный человек ради прикрытия чужих темных дел подвергся суровому наказанию, дурному обращению и был сослан в каторгу на Чертов остров. Однако различие в том, что дело Дрейфуса стало важнейшим событием внутренней жизни страны, а список если не дрейфусаров, то антидрейфусаров включал в себя практически всех сколько-нибудь значимых лиц Франции. К тому добавлялись сотрясавшие Францию демонстрации, знаменитая статья Золя «J’accuse» и все такое прочее. Если бы дело Дрейфуса волновало страну, примерно как дело Магнитского, а главную активность по этому делу проявлял бы германский рейхстаг, принимающий гневные резолюции и суровые санкции, влияние всей этой истории на французскую жизнь было бы гораздо меньшим.

Конечно, франко-германские отношения, и без того оставлявшие желать много лучшего, ухудшились бы дополнительно. Но, пожалуй, это было бы единственным результатом.

Американский акт произвел именно такое действие. Будучи по своему характеру недружественным по отношению к России, он имел бы смысл в рамках общей предвоенной ситуации, когда отношения все ухудшаются и ухудшаются вплоть до полного разрыва и продолжения политики другими средствами.

Однако прямое объявление войны по ряду причин затруднительно, а вмешательство во внутреннюю политику России по ряду причин контрпродуктивно. И популярность внутри России сил, откровенно признающих США своим единственным покровителем и заступником, недостаточно велика, и грация американской дипломатии общеизвестна. В таких условиях лучше было бы ничего не делать — кроме стандартных дипломатических приемов по дипломатическим каналам, разумеется, — результат был бы значительно лучше.

Но тут уж сделать ничего нельзя. Какое время на дворе — таков мессия. К Сияющему Городу на Холме это также относится.