В окрестностях секулярного

Станислав Кувалдин
24 декабря 2012, 00:00

Современные дискуссии о переходе к постсекулярному обществу показательны безотносительно к содержанию этого термина. Принципиально важно само появление запроса на новые способы обсуждения и разрешения насущных повседневных проблем — запроса, который в той или иной мере неизбежно ведет к восстановлению религиозного способа познания мира

Фото: Дмитрий Лыков

«В 2004 году я писал статью, посвященную постсекулярному обществу, и помню, что в интернете тогда можно было найти несколько тысяч ссылок на подобный запрос, — рассказывает религиовед Александр Кырлежев. — А сегодня Google уже 70 миллионов ссылок выдает. Это весьма важный момент для понимания текущей жизни самого понятия “постсекулярное общество”. Оно давно вышло за рамки академической среды и превратилось в модный термин, употребляемый по разным поводам, если приходится говорить о месте религии в современном обществе. Как и у всякого модного термина, его конкретное содержание обречено размываться. Впрочем, важно и само появление этой моды. Накопились определенные причины, по которым положение религии и верующих в современном обществе видится не так, как прежде, когда всех устраивали понятия “светское общество” и “секулярный мир”».

И пришло слово

Сейчас никто, кажется, не претендует на авторство определения «постсекулярный». Оно начало появляться в работах философов и политологов в 1990-е годы. В частности, его использовала для описания взглядов на современный мир школа «радикальных ортодоксов» — богословское направление, возникшее в англиканской среде и полагающее, что постмодернистская критика светских идеологий открывает возможность вернуться к фундаментальным христианским ценностям. Впрочем, вскоре понятие «постсекулярность» вышло за границы довольно специфических дискуссий.

Большое плавание ему обеспечил немецкий философ Юрген Хабермас. Именно его размышления о том, что современному обществу следует переосмыслить свое отношение к религии и религиозным сообществам, во многом поспособствовали популяризации термина. Хабермас неоднократно оперировал понятием «постсекулярное общество» и предлагал собственные разъяснения этого понятия. Возможно, дело в общественном весе Хабермаса — к его построениям с традиционным вниманием относятся не только в академической среде, возможно — в актуальности и убедительности его построений. Так или иначе, сейчас, рассуждая о постсекулярности, без Хабермаса обойтись невозможно — он если не родил, то уж точно благословил это понятие на долгую и счастливую жизнь.

Следует, впрочем, отметить, что самого Хабермаса интересуют те изменения, которые сказываются на политическом положении религии и ее месте в общественном сознании. В «Записках о постсекулярном обществе», написанных в 2008 году, он обращает внимание на то, что религиозные объединения в западных странах становятся «сообществами-интерпретаторами», предлагающими такие подходы к волнующим общество вопросам, к которым люди готовы прислушаться. Кроме того, гражданам неминуемо приходится сталкиваться с «религиозным фактором» как в ежедневных сводках новостей, где освещаются острые конфликты современного мира, так и в повседневной жизни стран с большим притоком мигрантов.

Как определяет немецкий философ, в постсекулярных обществах «религия сохраняет общественное влияние и значимость, при этом теряет почву под ногами секуляристская уверенность в том, что в ходе модернизации религия в мире исчезнет». Фактически речь идет лишь об изменении чьих-то прогнозов на будущее: властители умов уже сомневаются, что религии предстоит исчезнуть или умалиться. При этом они наконец обратили внимание на то, что происходит здесь и сейчас, а именно на то, что религия никуда не девается, по крайней мере в большей части нашего мира. В свое время это заставило немецкого социолога Ханса Йоаса сказать, что постсекулярность — это главным образом ревизия прежнего самоуверенного взгляда на секулярное будущее мира, нежели возвращение религии туда, откуда она успела уйти.

Правда, в рассуждении о никуда не уходившей религии делается понятная оговорка: это не относится к странам, где в XX веке реализовывались тоталитарные проекты, основанные на атеистической идеологии. Таким образом, случай России и здесь оказывается особым.

Йоас, впрочем, полагает, что и в послевоенной Европе на протяжении нескольких десятилетий действительно происходило постепенное «отступление» религии, снижалось ее влияние на государственные и общественные институты, прежде казавшееся традиционным (свидетельством тому изменение школьных программ, семейного законодательства, различных государственных ритуалов — вообще атмосферы европейских обществ). И это позволяет атаковать постсекулярность с другой позиции: а почему, собственно, мы делаем глобальные выводы на основании локального процесса — что такое Западная Европа в масштабах всего мира? И не впадаем ли мы в европоцентризм, который в современной общественной мысли считается не добродетелью, а грехом, искажающим истину?

Впрочем, и секулярность — до того, как к этому понятию приставили приставку «пост-», — тоже выводилась из процессов, протекавших в западном мире, прежде всего в Европе. Именно это стало одной из причин того, что начиная с 1970-х годов прежние представления о направлении движения общества к постепенному освобождению от влияния религии начали подвергаться все более разносторонней критике. Иными словами, рассматривая проблему постсекулярного общества, мы так или иначе вынуждены обращаться к реалиям западного мира — хотя бы потому, что это он меняет точку зрения на то, что в нем происходит и куда он движется. Любые сравнения и аналогии окажутся полезными в той мере, в какой Россия является частью европейской цивилизации и в какой сама Европа, вместе с Россией, представляет собой элемент глобализирующегося мира, а значит, подчиняется общим социальным и культурным тенденциям.

Дивный постсекулярный мир

Приближающееся Рождество принесло из Европы две живо обсуждаемые новости на стыке религии, политики и изменений в повседневной жизни. В Брюсселе на рыночной площади вместо рождественской елки выставлена абстрактная скульптура «электронного зимнего дерева». По утверждению одного из членов муниципального совета Брюсселя Бьянки Дебейтс, решение о замене ели на нейтральную скульптуру принято для того, чтобы не раздражать членов мусульманской общины Брюсселя. А совет одного из микрорайонов датского городка Коккедаль, где большинство депутатов составляют мусульмане, в принципе отказался выделять средства на покупку и установку елки (при этом несколько месяцев назад он выделил на празднование Курбан-байрама сумму, в разы превышающую стандартные затраты на рождественскую ель).

Надо сказать, что брюссельские городские власти все же отрицают связь появления абстрактной скульптуры с нежеланием оскорблять мусульман. А на самой рыночной площади установлен традиционный рождественский вертеп. Решение же, принятое в Коккедале, вызвало в Дании мощную общественную бурю, в которой оказались задействованы национальные политики — как либерального, так и националистического толка (это уже получило название «война за Рождество»). В процедурном плане (если не брать в расчет острые дискуссии в СМИ на различных интернет-форумах) все это привело лишь к перевыборам в совет микрорайона, в котором «партия рождественской елки» улучшила свои позиции. Англоязычная газета Copenhahen post иронично отмечала, что это были первые выборы в местный датский муниципальный совет, которые освещались российским телевидением (следует заметить, что мусульманские депутаты — противники елки утверждали, что не стали выделять деньги на Рождество, потому что никто не был готов заняться организацией празднования).

Эти новости, вроде бы указывающие на изменение традиционного положения религии, на самом деле открывают возможности для самых разных интерпретаций. Например, в какую сторону меняется положение религии — если формально речь идет лишь об исчезновении или изменении одной из деталей городского пейзажа, причем детали, скорее связанной с традицией, чем с религиозным культом. В Дании речь идет о неблагополучном пригородном районе с преобладающим мусульманским населением, где установка елки, честно говоря, будет мало свидетельствовать о торжестве религиозных добродетелей. Изменения в большей степени заключаются в том, что события обсуждают, они становятся поводом для дискуссии — иными словами, меняется точка зрения на актуальность вопроса.

Впрочем, религия и светское государство в Европе порой входят в столкновение не только по поводу христианских обычаев и ритуалов. Весьма показательный пример — решение Кельнского суда в июне 2012 года, запретившего обрезание по религиозным мотивам в земле Северный Рейн — Вестфалия, посчитав его нанесением увечий ребенку, не способному самостоятельно распоряжаться собственным телом. Хотя решение ограничивается лишь одной федеральной землей, легальность обрезания в Германии оказалась поставлена под вопрос, многие медицинские центры отказываются проводить детям соответствующую операцию в отсутствие медицинских показаний.

Мусульманские и еврейские объединения в Германии неоднократно выступали с гневными заявлениями по поводу закона — и получили поддержку, в том числе со стороны немецких католиков и протестантов. Канцлер Ангела Меркель делала успокаивающие заявления, что ситуация будет урегулирована. Тем не менее решение суда не отменено, а 45% граждан, согласно летним социологическим опросам, поддержали решение суда, при этом примерно столько же граждан заявили о своем несогласии с запретом. Это даже позволило социологу Хайнеру Билефельду заявить о «новом расколе в немецком обществе». Даже если такая оценка — сознательное преувеличение, разделение по вопросу, прежде не вызывавшему никаких разногласий, все же явление новое.

Здесь можно вспомнить рассказ Бабеля «Карл Янкель» о советском процессе по поводу незаконного обрезания, в котором проведший обряд Нафтула Гечик говорит, обращаясь к прокурору: «И вот мы видим, что вы выросли большой человек у советской власти и что Нафтула не захватил вместе с этим куском пустяков ничего такого, что бы вам потом пригодилось». Однако германский прецедент не повод для шуток. Это один из примеров тех пределов, которые сейчас обнаруживаются в секулярном подходе к общественным проблемам.

Собственно, прецедент этот можно представить, как конфликт институтов — религиозных и светских — за право контролировать принятие определенных решений о человеке, в данном случае связанных с его телесной неприкосновенностью.

«Вся тема постсекулярности вырастает из веберовского взгляда. Макс Вебер ставил во главу угла те или иные человеческие действия и их смысл, — рассуждает социолог религии, преподаватель ГУ—ВШЭ Алексей Титков. — В его картине человеческие действия по мере развития общества становятся все более рациональными и все менее связанными с монизмом. Поэтому происходит постепенное разделение тех или иных действий, с определением смысла каждого. Условно говоря, если раньше ты искал чувство братства в религии, то теперь можешь записаться в студенческий союз и проводить светские пирушки, удовлетворяя те же потребности».

Именно осознание того, что схема, связанная с постепенной кристаллизацией функций различных общественных институтов, перестает действовать, и вызвало появление нового термина. «Нарезка институтов начала сбоить, — говорит координатор исследовательской службы “Среда” Арина Багрина. — Когда-то, например, была целостная семья. А в секулярности у семьи отнимают функции и отдают в разные инстанции. Воспитание — в одну, лечение — в другую. Теперь же это движение останавливается и происходит постепенное возвращение к синергийным институтам». Возможно, в словах Багриной о возвращении к синергии есть некий образ желаемого будущего (служба «Среда» состоит из специалистов, не скрывающих, что они верующие), тем не менее мысль о некотором пределе, достигнутом в препоручении функций, прежде связанных с религией, светским институтам, появляется у многих. Сам Юрген Хабермас, развивающий в своих работах веберовский взгляд на развитие общества, считает необходимым признать, что, несмотря на потерю многих важных институциональных функций, религия, как оказалось, не теряет влияния на общество — и это касается политики, культуры и образа жизни тех или иных людей. «Сейчас в работах западных ученых, посвященных, например, социальной психологии, стало легитимным цитировать Послания апостолов. Для меня это пример проявления постсекулярности в науке», — говорит Арина Багрина.

«Фактически мы вновь открыли, что религия не может быть вещью в себе, сосредоточиться на той роли, которую отводили ей апологеты светского общества, — быть частным делом индивидуумов, — говорит Александр Кырлежев. — Религия продолжает диффузным образом быть связана с разными общественными явлениями». Формы, в которых религия оказывается связанной с современным обществом, могут быть самые разные. Кырлежев, в частности, обращает внимание на работы британского социолога Грейс Дейви, описавшей явление викарной, то есть заместительной, религии. Это, согласно определению самой Дейви, «религия, практикуемая активным меньшинством в интересах гораздо большей общности, которая (как, по крайней мере, подразумевается) не только понимает, но и достаточно очевидным образом одобряет то, что делает меньшинство». Попытка уловить и описать такое состояние религиозности, видимо, полезна и для понимания того, какое место занимает религия в России. «Тут важно все, даже специфический ландшафт, — говорит Александр Кырлежев, поясняя и комментируя концепцию Дейви. — Пусть люди не ходят в церковь, но если в той же Франции убрать из пейзажа церкви с крестами, а вместо них поставить супермаркеты, то для людей это будет важной утратой». Эти исследования Кырлежев приводит как пример изучения реальности, в отличие от попыток выяснить, «сколько же у нас настоящих православных», к которым много лет сводятся многие дискуссии о религиозном факторе в российском обществе.

Интересно отметить, что католическая церковь в Европе и мире, кажется, признает феномен викарной религии. Во всяком случае, Бенедикт XVI заявил, что христиане в Европе должны считать себя «творческим меньшинством», открытым и готовым предложить миру ответы на волнующие вопросы. Бенедикт XVI также высказывал мысль, что церковь сейчас, подобно Иерусалимскому храму, должна включать в себя «двор язычников», то есть пространство для ищущих и почитающих Бога как «Бога неведомого». При этом, по словам понтифика, «мы часто слишком заботимся о пастырской работе, об общественных, культурных и политических последствиях веры, предполагая, что эта вера существует, что, к сожалению, все меньше соответствует действительности».

Впрочем, вопросов, на которые может попытаться дать ответ «творческое меньшинство», действительно становится немало — точнее, появляется достаточно много причин, по которым общество готово к нему прислушаться. Юрген Хабермас, говоря о религиозных объединениях как о сообществах-интерпретаторах, указывал, что современное общество все более разделяется по ценностным вопросам, таким как дискуссии о законодательстве, регулирующем аборты, о добровольной эвтаназии, по вопросам биоэтики и генной инженерии и даже защиты прав животных и климатических изменений. Причины, по которым люди занимают ту или иную позицию, в конечном счете настолько непрозрачны, что вклад признанных моральных институтов становится весьма ценным.

Это, впрочем, еще раз возвращает нас к вопросу о том этапе, до которого дошло в своем развитии человеческое общество. В своей повседневной технологической деятельности, например в области генной инженерии, оно способно дойти до предела, за которым встают фундаментальные ценностные вопросы. «Медицина — это все-таки самый секуляризированный институт в нашем мире. Мы лечим себя как разумных обезьян, — говорит Арина Багрина. — Но если генная инженерия позволит создать искусственных людей, то что будет с человеком? Что такое человек? Хабермас недавно заговорил о божественном достоинстве человека. Потому что больше это достоинство взять неоткуда. Так вот, что будет твориться с достоинством человека, созданного механически другими людьми?»

Так назвали нас не зря

«Сегодняшнее общество не зря называют постсекулярным» — это цитата из интервью патриарха Московского и всея Руси Кирилла от 2009 года. Кирилл — один из немногих религиозных лидеров, заявивших, что берет на вооружение конструкцию, предложенную социологами и философами. О том, что понимают под постсекулярностью иерархи РПЦ, можно судить из содержания (а может, и самого факта появления) таких документов, как «Основы учения Русской православной церкви о достоинстве, свободе совести и правах человека» или «Основы социальной концепции Русской православной церкви», где систематически изложены позиции церкви по разным социальным вопросам, а также подчеркнуты разногласия с господствующими секулярными взглядами на права человека. В частности, там говорится, что права человека не могут быть выше ценностей духовного мира и что «Православная церковь считает недопустимыми попытки подчинить взгляд верующих на человека, семью, общинную жизнь и церковную практику безрелигиозному пониманию прав человека».

Иными словами, церковь заявила о притязаниях на формирование собственной повестки дня в общественных вопросах. Она подчеркнула, что эта повестка расходится со светскими либеральными представлениями в ряде принципиальных вопросов и что она претендует на собственную интерпретацию нравственных категорий и понятий, имеющих политическое измерение, — таких как свобода или права человека.

Такое же твердое неприятие либеральных представлений о правах человека зафиксировано в оглашенном в августе этого года совместном послании народам России и Польши патриарха Кирилла и главы Польской епископской конференции Юзефа Михалика, где, в частности, говорится, что «под предлогом соблюдения принципа светскости или защиты свободы выбора подвергаются сомнению моральные принципы, основанные на заповедях Божиих» и что «ложно понятая светскость принимает форму фундаментализма и в действительности является разновидностью атеизма». Таким образом, консервативная повестка принимается и на международном уровне, становясь одной из основ сотрудничества с Католической церковью по крайней мере одной из стран.

Нарезка институтов начала сбоить. Например, была целостная семья, а в секулярности у семьи отнимают функции и отдают в разные инстанции. Воспитание — в одну, лечение — в другую. Теперь же это движение останавливается и происходит постепенное возвращение к синергийным институтам expert_833_032.jpg Фото: Дмитрий Лыков
Нарезка институтов начала сбоить. Например, была целостная семья, а в секулярности у семьи отнимают функции и отдают в разные инстанции. Воспитание — в одну, лечение — в другую. Теперь же это движение останавливается и происходит постепенное возвращение к синергийным институтам
Фото: Дмитрий Лыков

Впрочем, взгляд самой церкви — лишь одна составляющая общей картины светского и религиозного в нашем социуме. В конце концов, следует представлять и то, насколько и по каким причинам готово прислушиваться к этим взглядам общество, и выяснить много других важных деталей. Можно вспомнить ряд значимых и примечательных ситуаций, вызвавших и до сих пор вызывающих дискуссии по поводу места церкви и религии в российском обществе. И это не только «дело “Пусси Райот”», но и произведшее крайне неоднозначное впечатление решение о создании кафедры богословия при МИФИ или продолжающийся острый обмен мнениями в связи с введением в школе предмета «Основы православной культуры». Недавнее рискованное сравнение президентом тела Ленина с православными мощами как аргумент в пользу сохранения Мавзолея — тоже характерный случай, добавляющий новые краски на полотно.

Так или иначе, применение понятия «постсекулярный» к российскому обществу, учитывая исторические и современные обстоятельства, оказывается связанным с целым рядом особенностей, вплоть до откровенного скепсиса. «Я считаю, что понятие “постсекулярный” к нашему обществу неприменимо», — говорит социолог, ведущий аналитик ФОМ Григорий Кертман. — Сама эта категория предполагает гораздо более высокий уровень сложности и дифференцированности общества. У нас же он критически низок».

По мнению Кертмана, сложный процесс поиска современным миром адекватного места для религии объясняется в том числе особой степенью сложности социальных связей: «Для нас этот уровень совершенно недостижим. И даже запроса на такую сложность нет. Общество у нас постсветское, постатеистическое, но, на мой взгляд, это не надо путать с постсекулярностью».

Отчасти эту особенность подтверждает и Александр Кырлежев, обращая внимание на то, что многие причины недовольства части общества церковью не имеют отношения к напряжению на линии общество—церковь, которое возникает в Европе. «У нас называют клерикализацией те вещи, которые не составляют никакой проблемы в секулярных обществах на Западе. Ну что у нас обсуждают? Как преподавать религию в школе? Этот вопрос давно решен во всех европейских странах. Капелланов? Ну везде же есть капелланы». Кырлежев обращает внимание, что благодаря советскому опыту религия в России была вытеснена в том числе из приватной сферы, поэтому сейчас происходит особый процесс возвращения ее и на этот уровень. Он имеет свои особенности.

«Низовая религиозность у нас восстанавливается, — говорит Алексей Титков. — Это ведь можно увидеть по тиражу книжечек “Как вести себя в храме” и тому подобных. То, что традиционно передается устно из поколения в поколение, у нас восстанавливается через инструкции по применению. Процесс этот по-своему важен. В конце концов, чтобы решить, что ты православный, надо, чтобы один раз торкнуло, и всё. А научиться на мышечном уровне в каждый момент правильно себя вести гораздо сложнее».

Особенность влияния советского периода можно оценивать по-разному и выделять разные его составляющие. Социолог Анна Очкина, преподаватель Пензенского государственного университета, эксперт Института глобализации и социальных движений, обращает внимание на скорость и интенсивность советского варианта секуляризации: «В отличие от европейских стран советский проект модерна и секуляризации был очень коротким. У нас до сих пор нет ни философских, ни фундаментальных социологических исследований, посвященных изучению влияния скорости социальных и культурных изменений на то общество, которое в итоге у нас сложилось». Важно, по мнению Очкиной, понять, что процесс секуляризации, как и многие другие процессы, происходил на памяти еще живущих поколений. Как социолог левых взглядов, она обращает внимание еще на одну особенность: «Мы потомки тех, кто когда-то получил различные социальные права, в том числе право на свободу совести, разом и вдруг. При этом их получение было связано с жесточайшим давлением на общество и соединилось в сознании с репрессиями. Фактически это выглядело как навязывание прав, что до сих пор играет свою роль». Анна Очкина предполагает, что на положении религии в России сказывается, в частности, отсутствие привычки вырабатывать собственную идеологию: «Личный атеизм ведь требует ответственности, а здесь можно заменить одну готовую идеологию другой готовой».

Алексей Титков полагает, что наиболее продуктивными для объяснения процессов, происходящих с восприятием религии в российском обществе, могли бы стать модели, вытекающие из представлений Эмиля Дюркгейма о разделении сфер сакрального и повседневного: «Повседневность, как правило, индивидуальна: ты сам спишь, ешь, ходишь в магазин — или сам выбираешь себе компанию для этих занятий. Область сакрального почти всегда предполагает некоторую коллективность и всеобщность. Если в голове такая схема, то что-то подходящее под понятие “сакральное” можно встретить в любом сообществе». Касается это и вполне светских сообществ и институтов.

Конфликты, связанные с религией, по мнению Титкова, возникают именно тогда, когда церковь появляется в тех нишах, которые кажутся кому-то по-своему священными или для нее не предназначенными: «Атеистический мир тоже наполнен табу и запретами. Там тоже постоянным рефреном звучит, что церковь “не должна лезть”, что она перешла границы, которые для нее запретны. Например, после появления при МИФИ кафедры богословия заговорили о недопустимости мешать науку и религию — подобно недопустимости мешать льняную и шерстяную нити из Книги Левит».

Алексей Титков считает важным, что отрицательное отношение к ОПК не приводит к протесту против существования воскресных школ: «Церкви можно оставить какое-то периферийное пространство, но при этом должно существовать пространство нормальное — с нашей школой, наукой и политикой, где смешение с религией не допускается. В представлении примитивных обществ тоже существуют такие особые периферийные пространства, например лес, — и в лесу все по-другому, там действуют свои законы, живут духи. Сейчас у нас есть представление, что в этот лес ты можешь сам забредать, если тебе хочется, но, пожалуйста, не проявляй это в своей повседневной жизни в деревне. Считается ведь, что человек может заниматься личными духовными поисками, ходить в церковь, например, но пусть он не пытается менять чужое личное пространство — оно закрыто, и не ваше дело, как я там себя веду».

Титков обращает внимание еще на одну теорию, введенную в свое время американским антропологом Виктором Тернером, изучавшим существующие во многих обществах особые периферийные системы, названные им «коммунитас»: «В таких коммунитас не действуют правила и различия, принятые в повседневной жизни общества. Условно говоря, там все люди братья и радуются чему-то общему. Такие коммунитас людям нужны, все время от времени в них оказываются — это и карнавалы, и движение хиппи, и многое другое». К религиозным структурам возможно отношение как к коммунитас. Но это накладывает определенные обязательства: «Например, им нельзя в неподходящее время приходить в наш мир и устанавливать там правила. Кроме того, им нельзя соприкасаться с такими вещами, как деньги, власть и насилие. Если попы ездят на “мерседесах”, то всё. Сакральное может восприниматься либо как что-то полезное и целительное для нашего мира, либо, наоборот, как опасное, страшное и неприятное. Если у попов лимузины, они проваливаются на темный полюс восприятия. И наоборот, все недовольные нашими попами готовы перепощивать фотографии покойного сербского патриарха Павла, который ходил по улицам пешком в стоптанных сапогах и ездил на троллейбусе. Это именно тот тип поведения, который светский человек ожидает от религиозного».

Давайте думать

Постсекулярность не строгая теория, а скорее, лишь способ взглянуть на то, что происходит с религией в современном мире. Общим может быть лишь пока с трудом определяемое беспокойство от того, что прежней незыблемой картины мира нет и религия в современном обществе так или иначе «входит в игру». В этой игре можно занять разные стороны.

«Появление группировок с радикальной секуляристской идеологией — тоже примечательное явление, — говорит Александр Кырлежев. — Ведь если они начали активно действовать, отстаивать права атеистов, бороться за светскость — значит, ситуация, с их точки зрения, изменилась и светскость в их понимании нуждается в защите». Можно следить за процессами, разворачивающимися на Западе, — в конце концов, именно западный мир на своем опыте обнаружил изменения и сейчас интенсивно работает над выработкой подходов и определением смысла происходящего.

Тем не менее очевидно, что мы не отстраненные наблюдатели за чужими метаморфозами. Изменения в положении религии происходят и у нас. Отчасти это объясняется схожими причинами, схожестью процессов в глобальном мире. И все же наше общество другое, проблемы разногласия по религиозным вопросам в нем тоже другие. Это объясняется и разным историческим опытом, и тем, что Россия отнюдь не во всем Европа. Так что разбираться с происходящим в России мы должны сами, далеко не обязательно доверяя в этом отношении готовым и удобным ответам.