У войны не только героическое лицо

Александр Механик
обозреватель журнала «Эксперт»
20 мая 2013, 00:00

Победа открыла миру глаза на ужасы нацизма и породила мысли об ужасной мести. А воцарившийся во многих странах Европы хаос вверг миллионы ее жителей в новые испытания

Лоу Кит. Жестокий континент. Европа после Второй мировой войны

Каждый год 9 мая, вспоминая Великую Отечественную и Вторую мировую, мы понимаем, что заплатили за Победу огромную цену, хотя, возможно, не всегда ее осознаем. Потому что можно понять размах разрушений, число погибших и пострадавших, но осознать эту цифру — 70 миллионов жертв во всем мире — невозможно. Это больше, чем все население довоенной Франции.

Еще меньше мы осознаем нравственные последствия господства национал-социализма в Европе. Как пишет Лоу, «под развалинами [разрушенных городов] таилась человеческая и нравственная катастрофа в прямом и переносном смысле». Его книга и посвящена изучению этой катастрофы.

Причины ее автор видит в «наследии войны», в том, с чем страны и народы Европы подошли к ее окончанию. Материальное разорение «стало чем-то большим, чем просто утратой зданий и инфраструктуры» — оно стало «памятником способности человека к самоуничтожению». Тысячи городов в Советском Союзе, Польше, Германии, через которые прокатилась война, превратились в развалины. Но еще больше поражают человеческие потери. Впервые за всю историю войн гражданского населения во многих странах погибло больше, чем солдат в ходе боевых действий.

И первыми по числу потерь стоят евреи, в результате тотального уничтожения практически исчезнувшие в местах своего традиционного проживания. Но геноциду подвергались не только евреи, и участие в нем принимали не только немцы. Среди жертв были цыгане, украинцы, поляки, сербы, мусульмане и многие другие. Автор пишет о резне на Волыни во время нацистской оккупации, когда украинские националисты уничтожили 10 тыс. поляков. Поляки, в свою очередь, тоже не стеснялись по отношению к украинцам. В Хорватии режим усташей уничтожил почти 600 тыс. сербов, мусульман и евреев. Лоу вспоминает Лидице в Чехословакии. Мы можем добавить Орадур во Франции, Хатынь в Белоруссии, которая стала символом уничтожения, по последним подсчетам, 5295 населенных пунктов в этой тогда советской республике.

Важнейшим фактором физического уничтожения был голод. От него погибли как миллионы советских военнопленных, так и миллионы гражданских лиц по обе стороны фронта. В СССР символом такого ведения войны стал Ленинград. В Греции, напоминает автор, после оккупации ее нацистами от голода только в первые шесть месяцев умерло 100 тыс. человек, а в Голландии в результате краха экономики и системы снабжения уже в конце войны от голодной смерти погибло до 20 тыс. жителей.

В Италии голод разразился уже после освобождения ее союзниками — причиной стал полный распад экономики и государственной власти. Лоу цитирует английского журналиста, рассказывающего о ситуации в Неаполе: «То, что мы видели своими глазами, на самом деле было нравственным крахом (падением) народа. Звериная борьба за существование правила всем». «Само осознание угрозы выживанию, — замечает Лоу, — казалось некоторым достаточным основанием для оправдания отказа от добродетели».

Падение морали распространилось и на сексуальное поведение, и на отношение к воровству, грабежу и контрабанде, в результате чего моральное состояние общества изменилось надолго, если не навсегда. По словам одной из британских служащих, «впоследствии мы как общество стали гораздо менее честными <…> Именно тогда это и началось».

Как пишет автор, «мужчины, которых американцы называют “величайшее поколение”, не такие уж бескорыстные герои, которыми их зачастую изображают: какая-то их часть была ворами, грабителями самого худшего пошиба и жестокими людьми», а еще насильниками и убийцами. И это относилось к солдатам всех союзных армий. Хотя Лоу оговаривается, и не раз, что все преступления союзников не идут ни в какое сравнение с преступлениями нацизма и зачастую были следствием моральных и психологических травм, полученных в ходе войны и под впечатлением нацистских зверств. Более того, впечатление это было столь сильным, что в умах даже интеллигентных людей рождались самые ужасные мысли. Лоу цитирует статью британского майора Криспа в «Дейли экспресс», который писал о немецких подростках: «Будут ли они истреблены или стерилизованы, нацизм во всем своем обличье не исчезнет с лица земли, пока не умрет последний нацист». Знамя мести витало над войсками союзников.

Но зараза нацизма оказалась столь сильной, что передалась и многим представителям народов, попавших под немецкую оккупацию. Освобождение тех же Польши и Венгрии сопровождалось погромами в отношении немногих евреев, спасшихся от немецкого террора. Взаимные погромы случались и между румынами, словаками, венграми, поляками, украинцами.

И наконец, Лоу обращается к истории преследований в СССР тех, кто претендовал на «самостийность» на Украине и в Прибалтике, с одной стороны, и греческих коммунистов, которых наши бывшие британские союзники подвергли жестоким репрессиям и загнали в глубокое подполье — с другой. «Есть неприятная аналогия между тем, как обращались с коммунистами в некоторых странах Западной Европы, и тем, как обращались с “капиталистами” в Восточной», — замечает Лоу. С той только принципиальной разницей, что самостийщики были нацистскими, прямо скажем, прихвостнями, а греческие коммунисты — самыми активными и влиятельными борцами с нацизмом на своей родине. Война мировая аукнулась во многих из этих стран войной гражданской.

Лоу Кит. Жестокий континент. Европа после Второй мировой войны. — М.: Центрполиграф, 2013. — 477 с. Тираж 1000 экз.