Назад в будущее

Каннский кинофестиваль, прошедший в атмосфере всеобщего недовольства, в том числе и погодой, стал одним из самых кризисных за последние десятилетия

Фото: РИА Новости
Канн был задуман как место встречи профессионалов, но теперь все изменилось

Эта статья пишется, когда Канн-66 достиг своего апогея — середины. К моменту выхода номера будут известны победители во всех номинациях. Но хотя впереди еще несколько ожидаемых фильмов, в том числе картина легендарного Романа Полански, основных тяжеловесов киноиндустрии, включая База Лурманна, журналисты уже посмотрели.

Каннский фестиваль всегда заявлял о своем радикализме, непримиримости к архаичному языку кино, о том, что именно ему принадлежит честь открытия новых имен и кинематографических территорий. Однако в этом году — неожиданно для всех — он буквально сдулся, сник. Жиль Жакоб, ранее возглавлявший этот самый престижный киносмотр мира, уже очень стар и, хотя время от времени встречает гостей на знаменитой красной лестнице, от дел отошел. Это обстоятельство чувствуется буквально во всем, начиная от программы и заканчивая составом прибывшей публики. В бесконечных очередях в кинозалы стоят маловнятные персонажи — блогеры, экзотические старухи, пятнадцатилетние юнцы: вряд ли они знают о существовании Брессона или, скажем, Вирасетакуна. В этом году число аккредитованных в Канне на тысячу человек больше, чем в прошлом, — это отражается на распорядке дня специалистов, вынужденных проводить в очередях иногда по четыре часа кряду, между тем Канн был задуман именно как место встречи профессионалов.

Конкурсная программа также не блистает оригинальностью. Это было понятно заранее, но на деле оказалось еще хуже — даже именитые режиссеры выдали некое усредненное европейское кино, назвать которое авангардным или интеллектуальным язык не поворачивается. Но это общая болезнь европейских киносмотров: некогда мощный Берлинале, входящий в знаменитую триаду Канн—Берлин—Венеция, тоже постепенно сдал позиции — с приходом нового директора Дитера Косслика он превратился в пародию на фестиваль.

Насмотревшись — когда-то в Берлине, а теперь и в Канне — фильмов плоских, убогих по мысли, действующих как снотворное, поневоле задумаешься о роли личности в истории. О том, что один-единственный человек, безо всякой помощи, на свой страх и риск, может, словно античный герой, повернуть колесо истории — в данном случае истории кино. Кстати, таких гениев — администраторов и в то же время обладателей безупречного вкуса и разнообразных знаний, от экономики до теории кино — не так уж много. Они все наперечет: упомянутый выше Жиль Жакоб, киновед и знаток кинематографа (за год он успевал просматривать около четырех тысяч кассет, что само по себе невероятно); Марко Мюллер, теоретик кино, интеллектуал, свободно говорящий на двадцати языках, ко всему прочему китаист; президент Венецианского кинофестиваля Альберто Барбера и Игорь Сукманов из Белоруссии, сумевший сделать из провинциального Минского киносмотра блистательный, виртуозно темперированный европейский фестиваль, слава о котором уже пошла по всей Европе.

Жиль Жакоб, бессменный президент Канна на протяжении тридцати лет, пожалуй, самая крупная фигура фестивального движения за всю историю кино. Благодаря ему мир узнал японский, румынский и тайский кинематограф. Обладая невероятным трудолюбием, особого рода киноманством и изощренным вкусом, он отыскал новые имена чуть ли не в дебрях Бангладеш или Таиланда. Он разыграл румынскую «карту», дав совсем еще молодому Кристиану Мунджу высшую награду Канна — «Золотую пальмовую ветвь», всячески пестуя и поощряя румынскую школу. С его подачи дважды лауреатом Канна стал Кустурица (таких примеров в истории кино всего-то шесть). И наконец, Жакоб поставил на место американского продюсера-миллиардера, заявившего на каком-то великосветском рауте в Канне, что-де американские фильмы редко здесь побеждают, словами, что в мире существует не только Голливуд.

Нынешний президент Канна Тьерри Фрюмо, ставленник Жакоба, какое-то время руководствовался, видимо, наставлениями и вкусом шефа. Отныне, когда Жакоб постарел, г-н Фрюмо будет следовать иным соображениям. В том числе и пожеланиям крупных студий, чья продукция просто обязана демонстрироваться в Канне. Во всяком случае нынешний Канн напоминает ярмарку тщеславия крупных мейджоров и торжество глобализма, вместо того чтобы представлять на суд зрителей и жюри торжество «индивидуализма», то есть личный, выстраданный взгляд на общечеловеческие проблемы. Как говорит Йос Стеллинг, макрокосмос всегда рассматривается через микрокосмос — чтобы избежать общих мест, морализирования и того, что зовется профессиональным гуманизмом.

Жиль Жакоб, президент Канна на протяжении тридцати лет 081_expert_21.jpg Фото: ИТАР-ТАСС
Жиль Жакоб, президент Канна на протяжении тридцати лет
Фото: ИТАР-ТАСС

Между тем именно этим грешат многие фильмы фестиваля. Стоило Асгару Фархади, новой надежде иранского кино, получить первый для Ирана «Оскар» за действительно тонкую картину «Развод Надера и Симин», как он тут же стал частью европейского киноистеблишмента. Его новый фильм «Прошлое» (возможно, он получит Гран-при) тоже о разводящихся супругах, но уже на французском языке, снят в Париже и с финансовым участием Франции, что тут же сказалось на качестве. Аутентичность, присущая «Надеру и Симин», утрачена, отсутствует второй план, камера почему-то потеряла былую чувствительность, фиксирующую мельчайшее движение человеческой души: французский язык и иранский менталитет не корреспондируют друг с другом…

«Прошлое», возможно, самое большое разочарование нынешнего Канна: слишком быстро Фархади сдал свои позиции в угоду успеху и принадлежности к каннской номенклатуре. Впрочем, другие мастера тоже не радуют: братья Коэны, еще недавно буквально выстрелившие двумя шедеврами, вернулись к безделицам, которые они снимают в перерывах между авторским кино. «Внутри Льюина Дэвиса», изящный с виду кунштюк о жизни и приключениях фолк-музыканта из Квинса, по сути, пустейшее упражнение на тему, хотя Коэны, как всегда, снабдили фильм всевозможными чудаками и придурками, не нарушая своего фирменного стиля, которому они верны вот уже почти четверть века. По крайней мере смотреть приятно: культурно и остроумно, спасибо и на том. Тут не до жиру: в отсутствие шедевров и при хроническом недосыпе как бы не свалиться и не захрапеть (храп, то тоненький женский, то могучий мужской, нередко оглашает каннские кинозалы). Впрочем, захрапеть на фильме Коэнов не удастся в любом случае: ибо герой то и дело берет в руки гитару и поет довольно громко, хотя и очень талантливо. Вообще музыка, в которой Коэны, «дети кукурузы», прирожденные американцы, знают толк, — лучшее, что есть в картине. Правда, как сказала одна знаменитая критикесса, при таком раскладе, как здесь, уж лучше тихие разговорные фильмы: по крайней мере можно спокойно выспаться.

Разумеется, и в этом унылом конкурсе (унылом для Канна, которому всегда предъявлялся самый высокий счет) всегда найдется парочка если и не шедевров, равных Бергману, то по-своему замечательных картин. А если они принадлежат авторству давно известного режиссера, от которого уже ничего хорошего, кроме самоповторов, не ждешь, то приятно вдвойне.

Не думаю, что политически озабоченная администрация фестиваля заметит эту небольшую картину Франсуа Озона — многие критики фыркают, переспрашивая по нескольку раз: неужели и вправду понравилось? Отвечаю: очень понравилось. Мало того что картина, названная Озоном нарочито просто: «Молодая и прекрасная», отсылает к знаменитой «Дневной красавице» Бунюэля, она еще и сделана с непреходящим мастерством. Озон, честь ему и хвала, никогда не гоняется за модными темами, чтобы получить вожделенный Гран-при (очевидно, поэтому никогда его и не получит): его не интересует, скажем, дезинфекция тюрем или произвол нефтяных компаний. Плоть от плоти культуры Франции, он гнет свою линию, порой поднимаясь до высот если и не Бунюэля или Пруста, то близко к тому. Любопытно, что лучше всего ему удаются именно женские перверсии, притом что он не скрывает свою гомосексуальную ориентацию. Как Пруст, описавший с пугающим тщанием, буквально по часам, страдания Свана, влюбившегося в кокотку, или свои собственные мучительные отношения с Альбертиной, произведя подсознательный «трансфер», перенос своих отношений с мужчиной на отношения с женщиной, так и Озон, являясь убежденным геем, все же не попадает в гетто гей-культуры. Не всегда, правда, но когда избегает этой узкой темы, то снимает шедевры. «Молодая и прекрасная», как его же «5Х2» — из их числа. Тонкое исследование пробуждающейся женской сексуальности облечено в простой на первый взгляд сюжет: юная девочка из буржуазной семьи становится проституткой, хотя никто ее к этому не склоняет. Новая звезда модель Марина Вакт в руках Озона из подиумной «вешалки для тряпок» становится чуть ли не новой Изабель Юппер, играя на полутонах, а в постельных сценах — с редкостной органичностью и смелостью.

Несмотря на отсутствие социального месседжа, именно эта скромная с виду картина могла бы составить конкуренцию громким именам и раскрученным брендам. С Озоном (каюсь, в предыдущей статье немного просчиталась) при данном пасьянсе могли бы конкурировать разве что китаец Цзя Чжанке с его привычно мощной режиссурой (фильм «Прикосновение к греху») или японец Хироказу Коре-Эда с тонкой картиной о том, как в роддоме поменяли детей и что из этого вышло.

Однако у Озона шансов, по-видимому, мало: Цзя Чжанке, как знаменитость новейшего времени, победивший несколько лет назад в Венеции, может вырваться в финал. Но, повторюсь, эта статья написана задолго до объявления итогов Канна. Это такое «Назад в будущее» — для тех, кто уже знает результаты.