В России необходимо воссоздать триаду «образование — исследования — наукоемкая индустрия», и реформированная Академия наук способна стать ключевым элементом этой системы

Рисунок: Константин Батынков

Одна из ключевых проблем страны — утрата уважения к профессионализму, потеря в обществе ощущения ценности компетентного и образованного человека. С советских времен резко упал социальный статус ученого, инженера. Что уж говорить о классическом гуманитарном образовании, в массовом сознании это вообще представляется сегодня чем-то запредельно ненужным. Но история, история науки в частности, совершает неожиданные повороты, и то, что еще вчера казалось не более чем игрой свободного ума, абстракцией, сегодня может неожиданно стать основой технологии, критически важной для выживания страны, для обеспечения ее суверенитета.

Не буду говорить о классических случаях, сегодняшний день дает не менее интересные примеры. Абстрактнейшие из гуманитарных наук — лингвистика, филология — неожиданно оказываются крайне востребованными в компьютерной обработке текстовых данных, а прикладные результаты этих наук, алгоритмы и программы семантического анализа, — одними из наиболее охраняемых и контролируемых технологий в современном мире. И, теоретически зная, что повороты такого рода возможны, ни ученые, ни футурологи пока не могут хоть сколько-нибудь точно предсказать грядущие тренды и предвидеть вызовы завтрашнего дня.

С государственной точки зрения именно невозможность предвидеть, что же выстрелит, что окажется завтра критически важным для процветания страны и ее безопасности, является сильнейшим аргументом в пользу развития фундаментальной науки. Еще до войны Советский Союз имел блестящую, но, казалось, не очень востребованную фундаментальную науку. Иоффе и Ландау, Колмогоров и Соболев, Капица и Семенов — кто мог предвидеть, что появится нужда в ядерном и ракетном оружии? Но без сложившейся базы фундаментальной науки и образования мы бы пошли путем Ирана: формирование качественного школьного образования, успешное участие в международных олимпиадах, создание основ фундаментальной науки и наконец, лет через двадцать, если бы, конечно, дожили, — собственно сам проект.

В советском случае все оказалось совсем иначе: наука и образование уже были, оставалось реализовать проект. Что меня всегда интересовало, так это то, каким мистическим образом эти не очень-то образованные большевистские вожди могли понимать роль науки, абсолютно абстрактной и, с марксистской точки зрения, вряд ли нужной для пролетариата. Однако приходится признать: понимали, и понимали хорошо. Самый большой и, наверное, самый именитый в стране научный институт, Санкт-Петербургский физико-технический, был создан декретом Совнаркома 1918 года (!). Есть и другие замечательные примеры: переезд в СССР двух великих ученых — Петра Капицы и Николая Семенова. Что могло побудить их, успешных и к тому времени всемирно признанных ученых, приехать из Великобритании в нищую и уже опутанную ГУЛАГом страну? Тоска по Родине? Деньги, блага? Нет, конечно. Могла ли что-то предложить в то время наша страна состоявшимся западным ученым?

Да, могла. Могла предложить социальный статус, равный которому они никогда не смогли бы пол

У партнеров

    «Эксперт»
    №21 (852) 27 мая 2013
    Идеологическая борьба
    Содержание:
    Они не равны

    Развернувшаяся околоисторическая дискуссия выявила, насколько неустойчивы основания современной российской государственности

    Международный бизнес
    Экономика и финансы
    Наука и технологии
    Потребление
    На улице Правды
    Реклама