Гуриевская каша

Максим Соколов
3 июня 2013, 00:00

Просьба находящегося в отпуске в Париже ректора РЭШ С. М. Гуриева уволить его с должности члена наблюдательного совета Сбербанка сразу вызвала скорбь и гнев общественности. Еще до форменной отставки с поста ректора, последовавшей только через два дня, в течение которых еще ничего толком не было понятно (как, впрочем, не слишком понятно и сейчас), сила чувств, излившихся в прессе, превысила всякое вероятие. Пишущие окончательно съехали на стилистические приемы, доселе употреблявшиеся исключительно в некрологах. Советская наука понесла невосполнимую утрату; огромны заслуги покойного (т. е. отъехавшего в Париж) на всех постах, куда прогрессивная общественность направляла С. М. Гуриева; его отличало высокое чувство ответственности за порученное дело; Париж вырвал из наших рядов; горько мне, горько etc.

Такая стилистика гражданской панихиды над телом усопшего производила отчасти странное впечатление, поскольку усопшего не было. Был отъехавший до 7 июня на побывку к супруге в Париж вполне здравствующий и даже полный сил ученый, и простейший здравый смысл говорил, что если С. М. Гуриев вполне жив и здоров, то лучше сперва дождаться его собственного комментария по поводу его дальнейших жизненных планов, чтобы в зависимости от него предаваться надгробным воплям или же не предаваться. Париж не самое глухое место на земле, и при желании там можно отыскать point internet, чтобы донести свой комментарий до сведения публики. Если же никаких комментариев от него не исходит — значит, не исходит, и надо уважать нежелание С. М. Гуриева, чтобы о нем говорили. Кстати, как раз коллеги по РЭШ этим здравым смыслом и руководствуются — проректор РЭШ К. И. Сонин в дни всеобщей скорби как ни в чем не бывало рассказывает о вузовских планах, о новых спецкурсах и семинарах и никакого чувства невосполнимой утраты не испытывает, отмечая: «Проблемы Сергея никак не связаны с РЭШ. Так что со школой все будет хорошо» — и вновь предлагая обратить внимание на хорошие научно-педагогические новости. Поскольку проректор, по всей видимости, более сведущ в делах РЭШ, нежели прогрессивная общественность, подавляющая доля которой узнала о существовании РЭШ и ее ректора 28 мая 2013 г. (К. И. Сонин, сколь можно полагать, узнал несколько раньше), то его спокойствие заставляет предположить, что все не так ужасно. Версию, согласно которой К. И. Сонин, движимый карьерными соображениями, ничего не имел против чекистской расправы над С. М. Гуриевым: «Довольно счастлив я в товарищах своих, вакансии как раз открыты», — мы здесь не рассматриваем не только потому, что она никак не вяжется с честным и добродушным нравом проректора, но и потому, что еще меньше она вяжется с образом РЭШ как единодушной и высокоидейной кузницы и здравницы — а вовсе не террариума единомышленников, где каждый немедля готов сдать товарища по сходной цене. Если на миг допустить, что готов, то велика ли потеря от утраты террариума?

Глухое молчание С. М. Гуриева и РЭШ вообще ставит участников надгробного рыдания в достаточно двусмысленное положение. Защита некоторого лица или организации — разве не это цель общественности? — должна как-то согласовываться с волей защищаемого, а в данном случае эта воля явственно выражается в нежелании говорить на эту тему. Какова причина такого нежелания, мы можем только гадать, вариантов много — от боязни агентов ГПУ, у которых длинные руки, до чисто личных мотивов и деталей случившегося, в каковые детали нет ни малейшей охоты посвящать широкую публику. Ино дело, допустим, А. А. Навальный, избравший тактику «Парень кудрявый пролетарских громил палачей» — в таком разе его приверженцам сам Бог велел громить их еще пуще, ино дело С. М. Гуриев, избравший молчание. Обет немоты разрешился лишь на третий день; ясности, однако, добавилось мало.

Гуриев сообщил, что не хочет лишаться свободы, и это естественно; что при наличии хоть какой-то вероятности, что он ее лишится, он будет оставаться за границей и что в отношении него предпринимались следственные действия. Ни что ему инкриминировалось (если инкриминировалось), ни в связи с каким делом эти действия производились, ни даже каков его процессуальный статус, понять из его речей было невозможно. Единственное, что можно было понять, — действует Гуриев по совету известного француза, который сказал, что если его обвинят в физическом похищении собора Парижской Богоматери, он немедленно скроется за границу.

Продолжив гадание, заметим лишь, что прямые политические резоны, побудившие власть к гонениям на С. М. Гуриева, отсутствуют. Участие в экспертизе Совета по правам человека при президенте РФ по делу М. Б. Ходорковского вряд ли может послужить хоть поводом, хоть причиной, потому что такого рода общественных защитников — легион. Опять же и экспертиза имела место год назад, все и забыть успели. 10 тыс. руб., пожертвованные в прошлом году на борьбу А. А. Навального (т. е. 250 евро, по парижским расценкам один раз переночевать в четырехзвездочном Доме колхозника), тоже на страшную крамолу не тянут. Обещание программно окормлять А. А. Навального, судя по качеству речей последнего, осталось пустословием. Желание властей окоротить экспертное сообщество, непомерно монополизировавшее соответствующий рынок, возможно, но странно начинать с Гуриева и РЭШ, мощь которых по сравнению с мощью реального монополиста, т. е. ГУ—ВШЭ, исчезающее мала. Пресечь экспертное окормление медведевской весны, некогда имевшее место, — по политическому календарю это было уже в совершенно древние времена, и сейчас Д. А. Медведеву не до этого. Равно как и не до всеми забытого открытого правительства. Сколковские гешефты в принципе вероятны, но вряд ли ректор РЭШ там так уж сильно поураганил — есть более достойные и способные люди.

Скорее всего, здесь был двухкомпонентный состав. Склонность СК к усердию не по разуму наложилась на то, что у страха глаза велики (за последнее кто же осудит?). Каково было соотношение этих двух составляющих, сейчас вряд ли кто нибудь может однозначно сказать. Известен лишь результат: «Привет эмигрантам, свободный Париж».