Разглядим чужие грабли

Александр Ивантер
первый заместитель главного редактора журнала «Эксперт»
7 октября 2013, 00:00

Десять лет назад Южная Корея, будучи в прекрасной макроэкономической форме, пережила острый кризис необеспеченного потребительского кредитования. Не все компоненты взрывоопасного «коктейля» наличествуют сегодня в России, однако уровень нагрузки заемщиков по необеспеченным розничным долгам уже сопоставим

Рисунок: Игорь Шапошников

Бум розничного кредитования в Южной Корее был энергичным, но скоротечным — хватило четырех лет, с 1999-го по 2002-й, с темпами роста розничных кредитов свыше 40%, чтобы в 2003-м грянул кризис.

С 1997 по 2002 год доля потребительских кредитов в совокупном кредитном портфеле корейских банков увеличилась с 35 до 50%. Сегмент розничного кредитования выделялся на фоне стагнирующего корпоративного — чеболи и средний бизнес предъявляли сдержанный спрос на заемные средства, медленно оправляясь после кризиса 1997 года. Стимулирующая денежная политика Банка Кореи, предоставлявшего коммерческим фининститутам достаточно ликвидности, стала дополнительным фактором, разогревавшим активность банков на рынке розничных ссуд.

Особенно быстро росли карточные кредиты, после того как были введены налоговые вычеты при использовании кредитных карт, стимулирующие расширение их использования. За период с 1999 по конец 2002 года задолженность по карточным кредитам выросла более чем в семь раз (до 2 тыс. долларов на душу населения, 15% ВВП, или 26% совокупного располагаемого дохода домохозяйств), а число карт, выпущенных карточными компаниями (credit cards companies, CCC), более чем удвоилось, достигнув 105 млн единиц — каждый взрослый кореец имел в среднем по четыре карты. Рекламные кампании карточных игроков были крайне агрессивными и включали в себя массовые рассылки, телемаркетинг, уличный «впаринг». Взлет индустрии розничных ссуд приобрел макроэкономическую значимость: стимулируемые кредитами потребительские расходы в 2001 году впервые обогнали экспорт по вкладу в прирост ВВП страны.

CCC представляли собой, как правило, «дочки» банков, но иногда являлись и самостоятельными финансовыми компаниями, обильно кредитовавшимися банками. Кроме карт они активно эмитировали облигации. Так как CCC демонстрировали неплохую рентабельность, они могли предлагать приличную доходность по облигациям, и бумаги пользовались спросом. В частности, спрос на них предъявляли инвестиционные трастовые компании, паи в которых, суля более высокую доходность, чем банковские депозиты, пользовались популярностью у розничных инвесторов. Активно вкладывались в бумаги карточных компаний пенсионные фонды и страховщики. Все условия для раскручивания спекулятивной спирали были налицо.

На высокомаржинальный рынок выходили все новые и новые игроки, в том числе не имеющие опыта и достаточных компетенций в управлении рисками карточного кредитования. Так, в 2002 году три четверти рынка занимали CCC чеболей. Это способствовало размыванию отраслевых стандартов скоринга: доходило до того, что у претендентов на получение кредитной карты частенько не требовали справку с работы, полагаясь на устную информацию о занятости и доходе. Такая расхлябанность в отсутствие интегрированной национальной базы розничных кредитных историй подстегивала отрицательный отбор (adverse selection) — наиболее быстро карточный долг рос у худших категорий заемщиков.

Затишье перед бурей

Нельзя сказать, что предкризисные показатели закредитованности домохозяйств выглядели совсем катастрофично: совокупный накопленный потребительский долг в 2002 году достиг 130% суммарного располагаемого дохода корейцев (против 70% в 1998 году). Это отношение росло примерно теми же темпами, как в Австралии во второй половине 1990-х, и было в целом сопоставимо с уровнями, наблюдавшимися в развитых экономиках. Удельные процентные платежи по обслуживанию долга держались на стабильном уровне чуть более 10% располагаемого дохода. Просроченная задолженность по потребительским кредитам долго оставалась низкой и составляла лишь 1,4% в третьем квартале 2002 года, хотя по карточным займам уровень просрочки был на порядок выше (на ту же дату — более 11%).

Риски крупных потерь банковского сектора казались незначительными. К тому же карточные компании были неплохо капитализированы и показывали отличную прибыль (рентабельность капитала в 2001 году превышала 50%). И немудрено: если средний уровень процентной ставки по беззалоговым потребительским кредитам в период бума составлял 6–7% годовых в вонах, корейской национальной валюте, то по кредитным картам колебался вокруг 20% (при потребительской инфляции около 4%).

Специфический фактор, микшировавший истинное качество необеспеченной потребительской задолженности в Корее, — широко распространившаяся практика списаний и послаблений обязательств должников по просроченным долгам, что позволяло кредиторам поддерживать темпы выдачи новых ссуд и вводило в заблуждение инвесторов на рынке облигаций карточных компаний. Вплоть до февраля 2003 года коридор премии в доходности этих бумаг по отношению к госбумагам аналогичной срочности был чрезвычайно узким (не более 50 базисных пунктов). Таким образом, рыночная система «раннего предупреждения» о приближении кризиса оказалась парализована, CCC продолжали активно привлекать внешнее финансирование, перепродавая затем деньги вошедшим во вкус жизни в долг корейцам.

Первые тревожные звоночки прозвучали в 2002 году — росло число людей, имевших несколько кредитных карт: они обслуживали долг по одним из них за счет снятия средств с других, перебрасывая деньги с карты на карту. Кредитные бюро начали отслеживать должников, владевших картами нескольких карточных компаний.

В конце 2002 года власти приняли ряд мер, направленных на ужесточение пруденциального надзора за потребительским кредитованием, включая проверку систем риск-менеджмента банков по оценке потребительских кредитов и заемщиков. Были также увеличены обязательные нормативы отчислений в резервы по розничным кредитам. В ответ на закручивание гаек CCC начали урезать кредитные линии и избавляться от плохих долгов.

Вразнос

Спусковым крючком для вхождения кризиса в острую фазу стал разразившийся в марте 2003 года скандал с компанией SK Global, финансовым крылом одноименного чеболя: обнаружились крупные убытки, много лет не показывавшиеся в отчетности. Финансовый рынок страны впал в панику, инвесторы обрушили облигации не только этой, но и других карточных компаний, а также акции всех предприятий группы SK и ряда крупнейших банков. В течение двух недель суммарный объем активов под управлением инвестиционных трастовых фондов сократился на 15%.

Ужесточение условий кредитования розничных клиентов автоматически привело к росту просроченной задолженности, прежде всего среди перекредитованных заемщиков, обслуживавших старые долги за счет новых займов. Ухудшение качества портфелей стимулировало дальнейшее сжатие кредита — спираль начала закручиваться в обратную сторону.

Здесь важно акцентировать, что кризис наступил в исключительно благоприятной макроэкономической обстановке: темпы роста ВВП Кореи в 2002 году составили внушительные 7,2%, быстро росли реальные доходы домохозяйств. Система дорогого (при этом в реальном выражении все же существенно более дешевого, чем сейчас в России) необеспеченного розничного кредита развалилась, как только значимо упали темпы выдачи новых кредитов, — это хрестоматийный индикатор пирамидального характера действовавшей модели.

В конце 2002 года Корейская корпорация по управлению активами (KAMCO), госструктура, созданная еще в 1962 году для скупки с рынка, реструктуризации и реабилитации плохих долгов корпоративных заемщиков, объявила о запуске программы скупки проблемных розничных ссуд у банков, финансовых и лизинговых компаний. Это создало у части заемщиков впечатление, что государство поддержит и их самих, что спровоцировало дальнейшее ухудшение платежной дисциплины по карточным кредитам. Уровень проблемной задолженности по кредитным картам (долг в просрочке свыше трех месяцев, включая штрафы и пени) достиг на пике кризиса в середине 2003 года 18% (см. график 1).

Дело усугубляли особенности бизнес-модели карточных компаний. Они фондировались исключительно рыночным путем — в основном за счет выпуска облигаций, а также кредитуясь у банков, привлекать депозиты населения им было запрещено. Это ограничение регулятора, на первый взгляд оправданное, в разгар кризиса сослужило CCC дурную службу: схлопывание рыночного фондирования вызвало острейший дефицит ликвидности и поставило их на грань банкротства.

Власти были вынуждены экстренно спасать крупнейшие карточные компании. Корейский банк развития (аналог российского ВЭБа) влил в капитал компании LG Card 3,7 млрд долларов, а в дальнейшем выступал гарантом сделок «долг—акции» LG Card с банками-кредиторами (суммарный долг компании превышал 20 млрд долларов). Центральный банк Кореи впрыснул ликвидность на скукожившийся финансовый рынок — в считанные дни в середине марта 2003-го через операции на открытом рынке Банк Кореи выбросил на рынок 4 трлн вон (3,2 млрд долларов). Одновременно были смягчены регуляторные требования к карточным компаниям, касающиеся процедур создания резервов под плохие активы, плюс к тому разрешили возобновлять кредитные линии по картам, находящимся в просрочке.

С вечера молодежь, а с утра не найдешь

Все эти меры способствовали купированию кризиса, и тем не менее его влияние вышло за границы финансового сектора — реальное частное потребление корейских домохозяйств демонстрировало отрицательную динамику и в 2003-м, и в 2004 году, что привело к заметному торможению роста ВВП. Не избежала Корея и тяжелых социальных последствий лопнувшего карточного пузыря: был зафиксирован всплеск разводов и суицидов.

Интересно сравнить нынешний уровень и структуру российского частного потребительского долга с показателями Южной Кореи в предкризисном 2002 году. Что касается общего размера задолженности по отношению к национальному ВВП, то нам, конечно, еще далеко до корейских рекордов. Как мы уже упоминали, в 2002 году обязательства корейских домохозяйств только по самому «горячему», карточному, долгу достигли 15% ВВП. Текущий российский показатель задолженности по кредитным картам — менее 2% ВВП, по всем видам необеспеченного розничного долга — чуть более 8% ВВП.

Однако если соотнести показатели долговой нагрузки не с ВВП, а с доходами заемщиков, то разрыв сократится до минимума. Если в Корее накануне кризиса отношение накопленного долга к среднемесячному доходу составляло 8,9 раза, то сегодня в России потребительская задолженность соответствует доходу за 7,5 месяца. В первом приближении это практически тождество — дело в том, что статистика Национального бюро кредитных историй, на основе которой получена российская оценка, оперирует доходами индивидуальных заемщиков, а корейская статистика «атомарным» заемщиком считает домохозяйство (в 2002 году в Корее оно состояло в среднем из 3,45 человека, в том числе 1,55 человека получали доход), в рамках которого могло быть несколько индивидуальных заемщиков.

Любопытно, что в возрастных категориях от 25 до 40 лет удельная (нормированная по доходу) задолженность россиян выше, чем их сверстников с Корейского полуострова одиннадцать лет назад (см. график 2). Стремление к максимизации текущего потребления, отсутствие привычки к скрупулезным целевым накоплениям даже не у самых молодых, а уже вступивших в возраст ранней зрелости наших соотечественников делает их сегодня лидерами опасной долговой гонки, тогда как в Корее наивысшими темпами увеличивали задолженность люди 50–59 лет. Ряд исследователей объясняют это неразвитостью ипотечного рынка в Корее в те годы, ввиду чего многие семьи вынуждены были долгие годы сберегать деньги для сравнительно высокого (до 40% общей суммы) первоначального взноса по ипотечной сделке.