Тщета и нищета русской поэзии

Вячеслав Суриков
редактор отдела культура журнала «Эксперт»
16 февраля 2015, 00:00

Русскоязычное поэтическое пространство сужается. Это происходит само собой, без какого бы то ни было вмешательства извне. Голоса поэтов, и без того негромкие, стали и вовсе не слышны

Ничего особенного не происходит, и если проследить поэтическую жизнь последних лет, то кажется, что все идет своим чередом. По-прежнему находятся деньги на выпуск журнала, целиком и полностью посвященного поэзии, на федеральном телеканале выходит программа, где сорок минут телеэфира посвящается чтению стихов и рассуждениям о поэзии, вручаются поэтические премии, появляются новые имена, а старые при этом никуда не исчезают. Но Всеволод Емелин, плоть от плоти поэтического цеха, вдруг возьмет да и напишет в середине января в социальной сети: «А вот интересно, это у меня одного ощущение, что последнее время сочинение стишков окончательно потеряло абсолютно всякий смысл? (Не для того, чтобы меня утешали, а реально, без кокетства.) Понятно, что наша “добыча радия” уже давно на ладан дышит. Но еще года полтора-два назад пациент пытался симулировать признаки жизни. А нынче совсем затих. Похоже, спекся». Вслед за этим прозаик Захар Прилепин, которому, как выяснилось, есть дело и до поэзии, тоже сочтет нужным высказаться: «Поэт (как таковой — российский поэт, не каждый, но среднестатистический тип) обиделся, что он служил идее (имперской, советской) — а его за это били по голове, а порой убивали. То есть убивали только в 1825 году, и потом еще два года при Сталине, потом больше не убивали, но те, кого не убивали, — обиделись за тех, которых убили. И поэт выбрал себе другую роль: ирония, отрицание идей (как идея) и маска снисходительности. Ну, или юродивости. Но сейчас такие юродивые пошли — они себя любят и уважают больше всех снобов вместе взятых. …И стал на хер никому не нужен. Снисходительный ты наш, ироничный. Ну-ка, пошути. Ну-ка, попляши. Нет, все равно скучно. Пошел вон, соколик». Даже если выключить в этом резком высказывании идеологический фон, то картина все равно предстает нерадужной. Захар Прилепин, который в этом году почти официально провозглашен лидером российской литературы, казалось бы, отрицает только ироническую поэзию, хотя и сетует на ее слишком широкое распространение. Но при этом он не допускает мысли, что поэзия, особенно претендующая на немедленный читательский отклик, воплощается в те формы, в какие хочет. И пенять на поэта, который пишет в том жанре, который наиболее востребован публикой, бессмысленно. Не все хотят быть от начала и до конца пророками и в ежедневном режиме жечь глаголом сердца людей.

 

Центры силы

Все понимают, что система наград в сфере искусств не является совершенной. Возможно, это наихудшая форма поощрения творческих деятелей, за исключением всех остальных, которые использовались время от времени. Но ничего нового никто не придумал. Кинематографический мир сам себя приводит в баланс с помощью каннских золотых пальмовых ветвей, венецианских львов, берлинских медведей и американских «оскаров». В мире музыки внимание общественности приковано к раздаче золотых граммофонов; помимо этого существуют хит-парады и ротации на радиостанциях. Весь мир вздрагивает, когда Нобелевский комитет объявляет имя очередного лауреата в области литературы. В сфере поэзии все это тоже существует. Даже Нобелевская премия — и та не столь уж редко достается поэтам. Правда, резонанс в этом случае намного ниже, чем когда премию присуждают тому или иному прозаику. У награжденного в 2011 году шведского поэта Томаса Транстрёмера год спустя даже вышел второй за всю его долгую творческую биографию сборник избранных текстов на русском языке и вызвал легкий ажиотаж в интеллектуальных кругах.

В России есть премия, обращенная к наивысшим достижениям в современной русской поэзии. Она учреждена загадочным Обществом поощрения русской поэзии и по местным меркам почти под стать Нобелевской. Ее размер 1,5 млн рублей. Среди ее лауреатов за последние пять лет: 76-летний Геннадий Русаков, 82-летний Евгений Евтушенко, 79-летний Евгений Рейн, 78-летний Виктор Соснора, 62-летний Сергей Гандлевский. Последний как-то выбивается из логической последовательности поэтического поколения, пришедшего в этот мир в тридцатые годы, но не нарушает стилистическую традицию.

Единственная весомая премия, предназначенная для тех, кто пишет стихи, финансируемая фондом «Энергия будущего», лишний раз напоминает, что все безусловные достижения русской поэзии остались в прошлом. Большое видится на расстоянии, и мы его наконец рассмотрели. А то, что происходит сейчас, пусть пройдет испытание временем. Тогда мы и узнаем, стоило ли на это обращать внимание. 

Всеволод Емелин - признанный мастер поэтического фельетона. В его библиографии более 10 поэтических книг. poez-2.jpg РИА НОВОСТИ
Всеволод Емелин - признанный мастер поэтического фельетона. В его библиографии более 10 поэтических книг.
РИА НОВОСТИ

Постоянно оглядываясь

Девятнадцатый век, на который пришелся расцвет русской культуры слова, в литературном пространстве до сих пор не заканчивается. Авторы, написавшие в этот период свои и в самом деле бессмертные произведения, постоянно возвращают в то время, когда мир имел лишь смутные представления об электричестве и электромагнитных волнах. Найденные ими формулы бытия до сих пор остаются незыблемыми и дают ответы почти на все вопросы. Мир русской литературы девятнадцатого века настолько всеобъемлющ, что, кажется, нам ничего не остается, кроме как бесконечно его интерпретировать. Но это дает и побочный эффект: прежде чем обратиться к текстам современного автора, читатель вынужден задаваться вопросом: «А стоит ли размениваться на сиюминутное, вместо того чтобы лишний раз погрузиться в глубины смыслов, живущих в текстах, проверенных временем?» В этом выборе нет ничего аномального. Любой автор вступает в соперничество со своими предшественниками. В его распоряжении «шум времени», который он слышит одновременно со всеми, может его запечатлеть и тем самым найти непосредственный отклик в душе читателя. Появление нового автора предполагает некий парадокс: с одной стороны, чтобы видеть дальше других, ему надо «встать на плечи» предшественников, с другой — отвергнуть их существование и в очередной раз «сбросить Пушкина с парохода современности». Тот, кому удается выйти из тени великих предков, не разрывая с ними всех связей, в конце концов и становится новым героем. 

Судьба поэта

Чтобы выделиться из толпы, недостаточно просто уметь писать особым образом ритмизованные строки с чередующимися рифмами. Это умеют делать и государственные мужи, и школьники, и работники почти всех отраслей народного хозяйства — было бы желание. Поэтический дар, подобно дару музыкальному, чтобы развиваться, нуждается в благоприятной среде и постоянных упражнениях. Но чтобы их выполнять, нужна мотивация, желание достичь какой-то вершины, взобравшись на которую, можно получить плоды от своих ежедневных аскез если не в виде денег, то хотя бы в форме всенародной любви, почета и славы. Но этим поэтическое творчество не ограничивается. Если музыканту достаточно выйти на сцену и блестяще исполнить виртуозное произведение, то от поэта требуется нечто большее. «Нет, ты не Пушкин. Но покуда / Не видно солнца ниоткуда, / С твоим талантом стыдно спать <…> Иди и гибни безупречно. / Умрешь не даром: дело прочно, когда под ним струится кровь…» — предельно четко сформулировал поэтическую задачу Некрасов. Преждевременная смерть поэта в глазах читателя придает написанным им строкам особый вес: ценой собственной жизни отстаивавшие честь Пушкин и Лермонтов, расстрелянный Гумилев, покончившие самоубийством Маяковский, Есенин и Цветаева, Мандельштам, пишущий строки «Мы живем, под собою не чуя страны…», которые жизнь в конце концов приравняла к акту самоубийства. «Какую биографию делают нашему рыжему! Как будто он кого-то нарочно нанял» — возможно, в этой иронической фразе Анны Ахматовой, сказанной по поводу отправляемого в ссылку Иосифа Бродского, только доля иронии. Это трагическая традиция перешагнула и в наше время: родившийся в середине семидесятых Борис Рыжий, которого Евгений Рейн назвал «самым талантливым поэтом своего поколения», повесился в двадцать шесть — в возрасте Лермонтова. На год старше была Ника Турбина, которая ушла из жизни, выпав с пятого этажа при обстоятельствах, очень похожих на самоубийство, — поэтическое чудо, явленное публике в начале восьмидесятых под покровительством еще одного мэтра — Евгения Евтушенко. Увы, трагическая история русской поэзии, вопреки мнению Захара Прилепина, не закончились ни в 1825-м, не в 1937-м.

Вера Полозкова - автор трех книг ("Непоэнимание", "Фотосинтез", "Осточерчение") и альбома "Знак неравенства" poez-4.jpg РИА НОВОСТИ
Вера Полозкова - автор трех книг ("Непоэнимание", "Фотосинтез", "Осточерчение") и альбома "Знак неравенства"
РИА НОВОСТИ

Глашатаи свободы

Если в девятнадцатом веке поэзия жила на бумаге и в салонах, где поэт мог прочитать свои новые стихи очень узкому кругу, то в веке двадцатом, усиленная с помощью акустических систем, она вышла на площади и стадионы. Тексты максимально персонализировались. Возобладал принцип: не важно, что говорится, важно, кто говорит. Поэты стали глашатаями свободы. Они получили в свое распоряжение публику, которая была восприимчива к иносказательной, образной речи. С этой точки зрения именно двадцатый век был для русской поэзии золотым. В какой-то момент поэты были на одном уровне популярности с рок-звездами, пока те окончательно не затмили их по силе эмоционального воздействия. Словно следуя призыву Мандельштама («…и слово, в музыку вернись»), поэзия отошла в тень рок-музыки. Наиболее ярко это удалось сделать поэту и культуртрегеру Илье Кормильцеву, который и в рок-музыке остался поэтом, не ослабив силы, сконцентрированной в поэтических строчках. Если бы не то значение, какое приобрела рок-музыка во второй половине двадцатого века, втягивая в свое русло самых талантливых и амбициозных авторов, возможно, мы сейчас читали бы книги таких поэтов, как Егор Летов, Диана Арбенина, Борис Гребенщиков. Однако они, обладая незаурядным поэтическим даром, предпочли статус автора текстов песен. Книги у них выходят, но нельзя не признать, что в них напечатаны те самые слова, так и «оставшиеся в музыке».

Каким-то чудом из этой обоймы выпал Дмитрий Быков. Но у него оказались свои козыри в рукаве. В искусстве владения словом он — мультиинструменталист. Помимо способности производить поэзию в промышленных масштабах Быков обладает ярчайшим даром публициста, литературоведа и прозаика. Не покидая традиционные для поэта медиа бумажные, на какой-то момент он оккупировал медиа электронные, отчетливо запомнившись такой далекой от поэзии программой, как «Времечко», или став вдруг ведущим программы о кино «Картина маслом». Он стал автором самого успешного поэтического проекта последних лет «Гражданин поэт», когда поэзия, словно вспомнив о своем былом величии, вернулась в широкие массы. Он один из немногих поэтов, которые удостоились чести быть опубликованными на популярнейшем портале AdMe, поэзию не особо жалующем. Страничка с лирическим стихотворением Быкова получила 35 тыс. лайков. Строчки: «На самом деле мне нравилась только ты, / Мой идеал и мое мерило. / Во всех моих женщинах были твои черты, / И это с ними меня мирило» — то и дело всплывают в социальных сетях. На них есть смысл обратить внимание, потому что они являются в своем роде квинтэссенцией творчества Быкова. Умеющий виртуозно петь на разные голоса, обретая свое собственное лирическое «я», Дмитрий Быков, подобно Алисе, попавшей в Зазеркалье, вдруг становится меньше самого себя. Впитавший в себя всю русскую литературу, знающий ее вдоль и поперек, наедине с самим собой он словно робеет перед ней и тонет в ее океане на самом мелководье, так и не постигнув настоящих глубин. С жаром читая стихи чужие — а он знает наизусть, по собственному признанию, порядка двух тысяч текстов, — свои тексты Быков читает сбивчиво, торопливо, неуверенно.

Сергей Тимофеев один из первых на постсоветском пространстве стал разрабатывать жанр поэтического видео poez-3.jpg РИА НОВОСТИ
Сергей Тимофеев один из первых на постсоветском пространстве стал разрабатывать жанр поэтического видео
РИА НОВОСТИ

В Сети — следовательно, существую

Герой поэтического настоящего — Вера Полозкова. После того как рок-волна схлынула, площади опустели и человечество прильнуло к экранам своих компьютеров, именно на ее хрупкие девичьи плечи легла доля питать сознание массового русскоязычного читателя поэтическим словом. Обретя популярность в «Живом журнале» изящными текстами, из которых наибольшее впечатление производят пересказы воображаемых голливудских фильмов, она уверенно вышла за его пределы. Ей удалось найти формат, который оказался востребован публикой, формат, ради которого она готова прийти в душные залы клубов, кафе, во все места, где Вера Полозкова готова выступать. Она умеет читать свои стихи. У нее приятный голос. Иногда сложно разобраться в хитросплетении ее поэтических сюжетов и нагромождении метафор, но слушать ее приятно, в этом ей нельзя отказать. Она выпускает книги и альбомы, где стихи звучат в музыкальном сопровождении. И это музыка, которая сделана со вкусом. Она даже появилась в эфире Первого канала в программе «Вечерний Ургант», исключительно благодаря своим поэтическим достижениям, что поставило ее в один ряд с поп-звездами и киноактерами. Ей удалось заворожить публику, рассеянную по социальным сетям, своим голосом.Вера Полозкова создала прецедент, продемонстрировав, что «поэтическое слово» не забыто и все еще «пробуждает добрые чувства». До нее была латвийская билингвальная текст-группа «Орбита», которая одной из первых стала выпускать поэтические диски, где стихи на русском и латышском языках звучат под электронную музыку. Ее участники (в «Орбиту» входят Артур Пунте, Сергей Тимофеев, Семен Ханин, Жорж Уаллик, Владимир Светлов), по их собственным словам, «читали стихи вместе с диджеями, музыкантами и видеохудожниками, пытаясь представить текст как мультимедийное событие». Фактически они угадали то направление развития поэзии, в котором презентация стиха столь же важна, как и его написание. Сами стихи при этом остаются стихами, они читаются и на бумаге, в них есть нечто, что можно назвать новой интонацией и новой образностью. Латвия дала «Орбите» более острое ощущение русского языка и большую свободу в обращение с традицией. Но в пространстве русскоязычной культуры Рига — провинция, поэтому поэтические опыты текст-группы так и остались локальным прорывом. Их влияние на русскую поэзию подспудно. Их произведения более совершенны, чем тексты Веры Полозковой, и одновременно слишком далеки от чаяний русскоязычной публики.Еще одно заметное поэтическое объединение последних лет появилось в Узбекистане. Речь идет о «Ташкентской поэтической школе». Одна из самых заметных ее фигур — Санджар Янышев, двадцать лет назад переехавший в Россию. Его поэтический голос звучит с необыкновенной ясностью, его тексты насыщены нетривиальными образами, он умеет держать и развивать тему. Его поэтический язык, кристаллизовавшийся вдали от России, от этого только выиграл. Но оказавшись в центре, вместо того чтобы использовать его преимущества, Янышев разменял свой экзотический статус на регулярные публикации в толстых литературных журналах и вместе с ними затерялся в бесконечных просторах информационного поля. Всеволод Емелин, который в стихах умеет быть ироничным и жестким, который безупречно владеет рифмой и умеет воплощать в стихах мысль, не вмещающуюся в публицистические тексты, активно вышел в медиапространство в момент вспыхнувшей было моды на актуальную ироническую поэзию и, как следует из приведенной в начале этой статьи цитаты, успел в пространстве этом разочароваться. Победа в состязании с публицистикой оказалась пирровой. Но очевидно, что талант Емелина не ограничивается лишь поэтической иронией и его поэтический потенциал не исчерпан статусами в социальных сетях.Что будет дальше — неизвестно. Читатели прихотливы. Удача переменчива. Пока поэты проигрывают игру на поле, которое по праву должно было бы принадлежать им. Разве власть слова где бы то ни было не стоит того, чтобы за нее бороться?