О Валентине Распутине

Разное
Москва, 21.03.2015
«Эксперт» №13 (939)
Это очень тяжёлая потеря

Фото: Эксперт

Да, почти всё, чем он останется в памяти людской, он написал несколько десятилетий назад, но он был несомненный продолжатель русской классики, великой русской литературы — и само его присутствие среди нас было важно. Например, потому, что свидетельствовало о связи времён. Ещё неделю назад на вопрос, почему мы, нынешние, считаем себя наследниками этой литературы в большей мере, чем нынешних афинян — наследниками Сократа и Платона, можно было (если вспомнишь) ответить: да вот же, смотрите — наш сосед! Теперь, после смерти Распутина, придётся искать какие-то другие основания.

Его относили к писателям-деревенщикам. В реалиях 1970-х годов, когда очередные западники с очередными славянофилами разошлись по враждующим протопартиям, это имело известный смысл, но и тогда не слишком большой: по-настоящему сильные работы пролетали перегородку насквозь. Шукшин публиковал рассказы то в «Новом мире», то в «Нашем современнике» — будто обедал то у Монтекки, то у Капулетти — и ничего. А уж Распутина, так его в обоих лагерях вообще признавали живым классиком — да и как было не признать классиком автора «Прощания с Матёрой»? В нашей семье не выписывали «НС», ко мне в руки «Прощание…» попало годом позже журнальной публикации, уже в книге, — и испытанное тогда потрясение я помню до сих пор. Повесть о последнем лете Матёры (речного острова и деревни, носящей то же имя) перед исчезновением на дне рукотворного водохранилища с первых же строк уходит вверх, в высокую притчу, ни на миг не переставая щемяще точно описывать мельчайшие земные подробности. Старухи, вечные как сама земля, которым легче бы умереть, чем покинуть родной дом и родные могилы, — и вьющиеся тут же вольные и невольные временщики, отчего-то тоже кажущиеся вечными. И старуха Дарья, из самых последних сил побелившая и прибравшая избу в последние часы перед сожжением; и огромная лиственница, не поддавшаяся ни огню ни топору; и в финале опустившийся на Ангару дремучий туман, в котором и не разглядишь уже, кто жив, кто помер… И невозможно было усидеть на месте; и кидало меня с книгой то к окну, то к столу, то в коридор; и повторял я про себя: «Новый Фолкнер; у нас появился новый Фолкнер», — будто этим что-то объяснялось.

Аналогия, впрочем, и сейчас мне кажется неплохой. Тогда я подумал скорее о сходствах внешних: не в том даже дело, что «Матёра» напомнила про автора «Шума и ярости» и «Деревушки» смешением эпоса с притчей и всплесками злого сарказма; дело было в роскошном, воистину нобелевском качестве текста (тогда нобелевка ещё чего-то стоила). Но сходства есть и более глубокие. И Йокнапатофа южанина, и Приангарье сибиряка страдают, их традиции разрушаются и гибнут — не только под воздействием внешних событий (поражения ли южан, победы ли коммунистов) и нашествия чужаков, но и от собственных неустройств и пороков. Наступающие, воцаряющиеся уклады более или менее явно мерзки обоим авторам, но оба вынуждены признать: процветёт не Рэтлиф, а Сноупс; выживет не Дарья, а Петруха — и сделать тут ничего нельзя. Но г

У партнеров

    «Эксперт»
    №13 (939) 23 марта 2015
    Товарный империализм
    Содержание:
    Коротко
    Международный бизнес
    Наука и технологии
    Культура
    Потребление
    Специальное обозрение
    На улице Правды
    Реклама