Дети Апрельского пленума

Максим Соколов
15 июня 2015, 00:00

Говоря о взлете и падении горбачевской перестройки, сейчас мало вспоминают ее уникальную кадровую особенность — ту роль, которую в горбачевских преобразованиях (или, по крайней мере, в пиаре преобразований) сыграли шестидесятники, т. е. люди с зубчатой биографией

Иллюстрация: Эксперт
Максим Соколов

Притом что, когда перестройка была реальностью, данной в ощущениях, об особенностях биографии ее прорабов говорили довольно много. Был даже документальный фильм Л. Г. Парфенова «Дети XX съезда», специально посвященный этой необычной судьбе поколения.

Необычность была в том, что успешные люди поколения, рожденного в конце 20-х — 30-е гг., дважды пережили взлет общественной карьеры. Первый взлет, как и положено детям XX съезда, они пережили в середине 50-х гг., когда с оттепелью и всеобщим помягчением «умолк рев норда сиповатый» — настало время расцвета искусств, словесности, журнально-газетного дела и гуманитарных наук. Рисовать хрущевское время как счастливую Аркадию было бы сильным преувеличением, но то, что возможности самовыражения в этих сферах замечательно выросли, — это несомненно. Сверхжесткий сталинский канон ушел в прошлое, и тут же явились резвые нимфы и музы.

С падением Хрущева судьба шестидесятников не то чтобы сделалась совсем несчастной или даже трагической. Культурный расцвет не расцвет, но какое-то, однако же, творчество продолжалось и при Брежневе, и, на иной взгляд, оно даже более впечатляло, чем культурное развитие последней четверти века, когда путы коммунизма были окончательно отброшены. Но того упоительного взлета, который был в конце 50-х, больше не стало. Карьерная траектория вышла на плато — не совсем даже и бесплодное, но при этом довольно унылое. Только что все кипело, билось и животрепетало, а потом на двадцать лет все застыло — таково было самоощущение шестидесятников.

Но вдруг явился Горбачев, все опять затрепетало, причем для детей XX съезда — особо лестным образом. Если в период естественной молодости они делали себе имя в литературе, искусстве, науках etc., не претендуя, однако, на прямое участие в политике и даже на прямое политическое лидерство, то в период молодости возвращенной шестидесятники ощутили себя (да и публика их ощутила в качестве таковых) политическими животными, смело выступающими на державных подмостках. Старость оказалась неплохой иллюзией молодости, даже в чем-то ее превосходящей.

Интересно то, что такое удвоение карьеры — или, по крайней мере, попытки удвоения — явилось и в наше время. Восьмидесятники, т. е. люди, сделавшие себе удачную профессиональную карьеру на волне горбачевских перемен, раздвигавших рамки доселе возможного и — кстати — устранявших прежних, тех, кто засиделся, не слишком отличались политической активностью. С одной стороны, вероятно, их привлекало живое дело, в котором они были специалистами, т. е. конкретные науки, искусства и ремесла; с другой стороны, опыт шестидесятников иных мог скорее оттолкнуть, нежели склонить к подражанию. Когда из неплохого артиста, поэта, ученого являлся пламенный перестройщик, одним артистом etc. становилось меньше, при этом нельзя сказать, что зато росло число дельных политиков. Ощущать себя политическим животным и быть им взаправду — две большие разницы.

Прошли, однако, те же двадцать лет, и история с детьми XX съезда повторилась. Хотя перестройка № 2 еще не объявлена, но артисты, литераторы, журналисты, профессора, состоявшиеся в эпоху перестройки, уже приступили к исполнению завета «Сломай свой циркуль геометра, надень доспех на рамена». Дети XX съезда КПСС и дети I съезда народных депутатов (то ли СССР, то ли РСФСР) оказались весьма схожи.

Можно было бы объяснить это тем, что ныне (как и в конце 80-х гг.) жить по-прежнему стало решительно невмоготу, и восьмидесятниками, как некогда шестидесятниками, овладело мужество отчаяния. С другой стороны, что тогдашние перестройщики, что нынешние (пред)перестройщики менее всего похожи на профессоров и артистов, осенью 1941 г. записывавшихся в народное ополчение. С ополченцами 1941 г. их роднит разве что крайне низкая боевая (resp.: политическая) выучка, в остальном — полная противоположность.

В ополчение идут, повинуясь девизу «Сумеем честь мы отстоять, иль умереть со славой», в перестройку №№ 1 и 2 идут, чтобы конвертировать прежние профессиональные заслуги в новый и почетный статус врача-общественника. В то, что называется «кадры реформы».

К сожалению, никак нельзя сказать, что эти кадры сколь-нибудь удачно проявили себя в перестройку № 1. В те былинные годы Съезда народных депутатов политическая выучка и тактическая подготовка почти всех тогда подвизавшихся была на уровне около нуля, но и на этом незавидном фоне особо выделялась творческая и гуманитарная интеллигенция, точно заставлявшая вспомнить «Hundert sechzig Professoren, Vaterland, du bist verloren» («Сто шестьдесят профессоров ты потеряло, Отечество»). А также «О свободе в якобинском клубе распинался бледный адвокат».

Тогда демократическое дело спасало, во-первых, то, что с избирателей еще не была снята пыльца невинности и пламенные слова артистов и профессоров еще были способны зажигать аудиторию и подавлять авторитетом духовности. Сейчас даже в своем кругу не подавишь, куда там с ширнармассами. Во-вторых, на практике демократическое дело делали по преимуществу перекрасившиеся партийные аппаратчики, учуявшие, где сила, и, наверное, даже почувствовавшие, куда дует ветер истории. Сейчас он дует совершенно непонятно куда, отчего и перекрашиваться нет никакого резона.

В-третьих, злопроклятая советская власть — да, да, в том числе ленинский ЦК и те самые дремучие обкомычи — действительно испытывала пиетет перед наукой и культурой. Когда культуртрегеры массово подались в перестройщики, это была значимая добавка на нужную чашу колебавшихся весов. Нынешняя власть в таком суеверном пиетете сроду не замечена, так что артистически-профессорский бунт вызовет только одну реакцию: «Не на таких напали».